А. П. Чехов и стоики

  

Говорить о философских воззрениях А. П. Чехова непросто потому, что традиционно философия в литературе рассматривается как мир идей. Чехов же подчёркнуто сторонился идеологии, у него не было учения, как у Л. Н. Толстого, его герои не приводят аргументов «за» и «против» идеи, как в романах Ф. М. Достоевского. Не писал Чехов философских трактатов и писем. Следовательно, речь может идти прежде всего о художественном гнозисе писателя и о тех философских (и не философских) источниках, которые этот гнозис формировали.

В библиотеке Чехова были «Размышления» Марка Аврелия, «Афоризмы и максимы» А. Шопенгауэра, книга Н. Минского «При свете совести». В письмах и в произведениях Чехова упоминаются И.-В. Гёте, Вольтер, Эпиктет, Б. Спиноза, Б. Паскаль, Г.-Т. Бокль, Г. Спенсер, Ф. Ницше и другие философы. На наш взгляд, особого внимания заслуживают стоики [1]. В доме-музее А. П. Чехова в Ялте хранится экземпляр «Размышлений» Марка Аврелия с многочисленными пометами писателя [2]. Очевидно, именно этот экземпляр он послал А. П. Ленскому: «Посылаю Вам Марка Аврелия, которого Вы хотели прочесть. На полях Вы увидите заметки карандашом – они не имеют никакого значения для читателя; читайте всё подряд, ибо всё одинаково хорошо» (П., 3, 185).

В письме к А. С. Суворину Чехов в шутливой форме обыгрывал известные положения стоиков: «О Марк Аврелий Антонин! О Епиктет! Я знаю, что это не несчастье, а только моё мнение; я знаю, что потерять художника значит возвратить художника, но ведь я больше Потёмкин, чем философ, и решительно неспособен дерзко глядеть в глаза рока, когда в душе нет этой самой дерзости» (П., 3, 189). Высокая оценка («всё одинаково хорошо») сочетается здесь с признанием собственного эпикурейства («я больше Потёмкин, чем философ»).

 В суждении Чехова отражены два момента философов античности: 1) стоики полагали, что «причины жалоб коренятся в одном лишь внутреннем убеждении», «устрани убеждение, устранится и жалоба на вред» [3; 359]; 2) концепция судьбы, согласно которой «судьба – это непрерывная <цепь> причин сущего или разум, согласно которому управляется мироздание» [4; 485]. Поэтому мудрец даже к смерти относится спокойно, ибо она в природе вещей. Превратностям судьбы стоики противопоставляли моральную стойкость индивида. «Действие неумолимой судьбы-логоса исключает свободу человеческой воли. Однако, по крайней мере, для отдельных людей, героев-мудрецов, поднявшихся до осознания её, возможна свобода, толкуемая только как свобода духа, осознавшего неумолимое действие судьбы» [4; 50].

С философией стоиков Чехов был знаком по трудам Эпиктета и Марка Аврелия. Судя по пометам на чеховском экземпляре «Размышлений», русского писателя привлекли экзистенциальные аспекты человеческого существования, глубина самопознания, интенсивность интеллектуального переживания. Вместе с тем нельзя представить дело так, что Чехов смотрел на Марка Аврелия как на учителя, римский стоик, скорее, собеседник. И под «влиянием» следует понимать не столько «что», сколько «как». Чехова интересовал не только «предмет», но и способ представления «предмета».

Все маргиналии можно разделить на три группы: 1) мироустройство, Бог, цель и смысл жизни; 2) практическая этика («как жить»); 3) искусство. Вопросы эстетики периферийны для Марка Аврелия, и третья группа самая малочисленная.

Что же отмечает Чехов в первой группе? Он подчёркивает, например, слова «понять смысл жизни» в следующем утверждении: «Пора, наконец, понять, какова твоя сущность, что такое внешний мир, кто владыка мира, коего ты мельчайшая соринка, и что тебе отмерено время, которое, если им не воспользуешься, чтобы понять смысл жизни, пройдёт бесследно и безвозвратно вместе с тобою» [5; 18]. Предмет философской рефлексии Марка Аврелия – время человеческой жизни. И нам представляется, что именно этот, экзистенциальный, аспект прежде всего интересовал русского писателя.

Поэтому Чехов не оставил без внимания такой фрагмент: «Как быстро всё исчезает! В материальном мире тела, в памяти человека – воспоминания о них. Что такое в сущности утехи, завлекающие, или страдания, пугающие меня, – всё питающее гордость и самолюбие моё? Как всё это ничтожно, мелко, презренно и мертво! Надо руководиться духом, надо обдумать сознательно и зрело, что значит умереть; тогда станет ясно, если не дозволить воображению затемнять разум, что смерть есть ни что иное, как закон природы» [5, 21]. На полях остаётся помета: «Смерть».

Эта проблема, безусловно, интересовала Чехова лично, и не только потому, что брат Николай был смертельно болен; ему было важно найти философское обоснование смерти. Не случайно писатель не пропустил ни одного рассуждения римского стоика по этому вопросу (помета «смерть» встречается семь раз). Смерть – «закон природы», поэтому долг человека – достойно перейти в мир иной, зная, что память людская недолговечна. «Надо жить так, как учил Марк Аврелий, – говорил Чехов, – чтобы каждую минуту быть готовым спокойно встретить смерть» [6; 887].

Освоение и усвоение Марка Аврелия происходило и в собственно художественном творчестве, и в аспекте жизнетворчества. Только в таком ключе можно понять знаменитую фразу писателя на смертном ложе: «Ich Sterbe», – и бокал шампанского, а также его утверждение: «Читать же меня будут всё-таки только семь лет» [7; 484]. Стоицизм, «как определённое умонастроение, склад ума и характера» [8; 12], очевидно, был свойственен его внутреннему «Я».

Вот почему мотив забвения – один из самых устойчивых лирико-философских мотивов Чехова. Уже в раннем рассказе «На кладбище» посетители прочли на кресте: «забвенному другу Мушкину». Повествователь замечает: «Время стёрло частицу не и исправило человеческую ложь» (С., 3, 76). В последнем рассказе «Архиерей» умирает герой, через месяц был назначен новый архиерей, «а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал» (С., 10, 201).

По мнению Чехова-стоика, человек должен быть внутренне готов к невостребованности, к смерти, к забвению. И многие персонажи Чехова думают и действуют как стоики. В «Трёх сёстрах» Ирина говорит: «Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна» (С., 13, 187). Ольга говорит: «Пройдёт время, и мы уйдём навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас» (С., 13, 187–188). В «Дяде Ване» на слова Войницкого: «Дитя моё, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело» – Соня отвечает: «Что же делать, надо жить» (С., 13, 115). «Надо жить» становится также внутренним долженствованием для Нины Заречной в «Чайке», для Мисаила Полознева в «Моей жизни», для героинь «Трёх сестёр». Забвение после смерти не исключает ситуацию «забыли» ещё при жизни. Так, в «Вишнёвом саде» забыли Фирса. Старый слуга остаётся в заколоченном доме, как в гробу, и звук лопнувшей струны звучит гласом судьбы-логоса, символом железной необходимости и целесообразности.

Вместе с тем в «Размышлениях» позиция субъекта дискурса недогматична. Цель Аврелия  не сводится к тому, чтобы дать определение судьбы. Главное для него– найти точку равновесия, позицию разумного поведения независимо от того, во что человек верит. «Если всё в мире управляется беспощадным роковым законом, какая польза в твоём сопротивлении? Если же есть Провидение,– стань под его защиту. Но, если ты не признаешь и Провидения, а видишь во всём лишь произвол слепого случая, то радуйся и ликуй, что посреди этого хаоса ты один, в духе своём, имеешь разумную власть. В какой бы омут ни унёс слепой водоворот твою плоть и душу, дух твой стоит превыше всякой стихийной силы» [5, 174].

Так и герои Чехова укрепляют свой дух независимо от веры. Астров в «Дяде Ване» верит в личное усилие человека, а Соня – в провидение. В «Вишнёвом саде» Варя и Раневская верят в божий промысел, а Симеонов-Пищик – в счастливый случай.

В переписке Чехова за 1889 год и в его произведениях этого периода мы то и дело находим следы чтения Марка Аврелия. Особого внимания заслуживают размышления о «равнодушии». «Природа очень хорошее успокоительное средство. Она мирит, т.е. делает человека равнодушным. А на этом свете необходимо быть равнодушным. Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать – конечно, это относится только к умным и благородным людям; эгоисты же и пустые люди и без того достаточно равнодушны» (П., 3, 203).

И совершенно по Марку Аврелию, Чехов говорит о смерти: «Бог делает умно: взял на тот свет Толстого и Салтыкова и таким образом помирил то, что нам казалось непримиримым. Теперь оба гниют, и оба одинаково равнодушны» (П., 3, 205). В данном случае смерть уравнивает не императора и раба, а идеологических антагонистов.

Брату Александру Чехов писал: «Не ноет только тот, кто равнодушен. Равнодушны же или философы, или мелкие, эгоистические натуры. К последним должно отнестись отрицательно, а к первым положительно» (П., 3, 210). Летом 1889 года умирает Н. П. Чехов, и смерть брата актуализировала проблему «равнодушия». Мы не знаем, помогла ли позиция «мудреца» лично Чехову, был ли он «равнодушен» в этой ситуации, но то «отвратительное настроение», о котором Чехов писал А. М. Евреиновой, отразилось в «Скучной истории» (П., 3, 244).

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: