• Достоевский как художник часть I

    Достоевский как художник интуитивно чувствовал корреляции физических черт личности между собою, корреляцию духовных черт также, а равно и психофизическое отношение одних к другим. Достоевский в одном месте «Подростка» приписывает мальчику свою собственную чуткость к соотношению душевных процессов у наблюдаемых людей. Так, для князя Сокольского было характерно то, что он, старик с сухим, красивым, серьезным лицом, обрамленным седыми кудрями, «имел какое-то неприятное, почти неприличное свойство вдруг переменяться из необыкновенно серьезного состояния к слишком уж игривому». Однако типически-индивидуальные особенности изображаемого лица раскрываются в его произведениях, главным образом, из их высказываний, из манеры говорить. Так, трагикомический образ Мармеладова выявлен в своем составе главным образом «витиеватым тоном речи», в котором так причудливо сплетаются трагические черты с нарочитым смехотворным шутовством.
    В заключительных строках «Подростка» автор выражает надежду, что от его произведения «уцелеют, по крайней мере, некоторые черты, чтобы угадать по ним, что могло таиться в душе иного подростка». Очаровательный, полный гармонии образ Грушеньки таит в себе злое начало в мягких движениях (инфернальных изгибах) и, главным образом, в той вульгарной слащавости ее речи, сквозь которую при известных обстоятельствах вдруг проступают злобные ноты. Восторженность М-м Хохлаковой, грязный цинизм и наглость Федора Павловича проявляются опять же в манере говорить. Его огромный чувственный кадык и чувственно-хищное лицо являются дополняющими признаками.
    В заключение я предполагаю установить некоторую связь между характером комического в произведениях Достоевского и его отношением к проблеме мирового зла. Хотя Достоевский в своем светлом лике в религиозно-церковных настроениях и идеях нашел подкрепление для своего психологического оптимизма, он не только не обосновал этого воззрения философски, что и не могло быть сделано в романе, но выставил в поэтических образах и рассуждениях с необычайной остротой силу мирового зла и показал невозможность умом примириться с мировым злом наперекор своему теизму. Эта непримиренность с самим собой оставалась для Достоевского трудно поддающейся излечению травмой. Признание иррациональности в мышлении, порочность в области чувств, наклонность к преступлению в области воли — вот что составляло темный лик Достоевского. Дважды два равно «четыре» — хорошая вещь, но дважды два равно «пять» — «премиленькая штучка»; сближение идеала Мадонны и Содома; признание, что творческие искания в морали связаны с преступлением, — все это свидетельствует о том, что Достоевский колеблет самые скрижали завета, стирая определенную демаркационную линию между добром и злом, истиной и заблуждением, подлинной красотой и подделкой под нее. Догматик морализма, например Толстой, никогда не позволит себе стирать подобные грани.
    Скептик и критик в морали, ищущий ее обновления и углубления, часто рискует в поисках нового просветления и расширения впасть в ложь, порок и в преступление. И вот судьба Достоевского была именно такова, и такова судьба всякой творческой личности, стремящейся дать новый завет, переоценивающей ценности не разрушением основных критериев ценности, но их углублением. Нужды нет, что Достоевский связывает свои моральные искания с церковным традиционализмом, — он преступает его рамки и в поисках за «высшим оправданием добра» в обновленной форме чует в самом себе «бунт» подпольного человека, Ивана Карамазова, Раскольникова и Ставро-гина. В своем художественном творчестве, в изображении разрушителей начала добра он борется с другими, но в то же время и с самим собой, и в этом эстетическом катарсисе злобный смех, циническое издевательство, саркастическое возвращение билета на всеобщую гармонию Богу — все это есть для него художественные средства к очищению своей души от продуктов душевного распада.
    Существует ли мировое зло как метафизическое начало, попросту говоря, существует ли черт — пусть этот вопрос решают богословы, критическая философская мысль не дает на него никакого ответа. С феноменалистической точки зрения, не только Царство Божие внутри нас, но и царство дьявола внутри нас. И для художников типа Достоевского, для Лермонтова, Гюйо, Ропса, Мопассана, Свифта это внутреннее зло находит в себе эмпирическое проявление в кошмарах, страшных видениях, галлюцинациях, являющихся символической проекцией вовне того нравственного зла, которое они ощущают в себе в виде навязчивых алогизмов, неудержимых порочных влечений и преступных импульсов. Иногда они склонны придавать этим страшным галлюцинациям метафизический смысл — в них олицетворяется зло — дьявольское начало мира. Таковы кошмарные образы Гойи, Свиния, тарантул, пауки, сатана-приживальщик у Достоевского. Злобный смех парней, истязающих лошадь (в «Преступлении и наказании») в кошмаре Раскольникова, имеет в своей основе страшные кошмары самого Достоевского, о которых он часто пишет жене. Ему в кошмаре мерещится мучительница, которая, истязая бедную Л илю, захлестывает ее до смерти.

    Если Вам понравилось сочинение на тему: Достоевский как художник часть I, тогда разместите ссылку в вашей социальной сети или блоге, а лучше просто нажмите кнопку и поделитесь текстом с друзьями.
          Нравится
  • Краткий пересказ
  • Школьный Отличник – бесплатные сочинения. Материалы имеют оригинальный характер и принадлежат Soshinenie.ru. Готовые темы, планы сочинений. Краткие пересказы, изложения сюжета, диктанты, эссе. Пользование работами бесплатно.