Форма свободного романа в творчестве Пушкина

  

Первого января 1830 года в первом номере «Литературной газеты» был напечатан отрывок - в составе четырех строф - из романа «Евгений Онегин». Новое десятилетие Пушкин встречал эстетическим манифестом, в котором давал поэтическую оценку своим прежним романтическим убеждениям и утверждал принцип новой художественной системы. Строфы эти, подводя итог прожитому, определяли программу будущего творчества. « В годы ссылки, проведенные в Михайловском, Пушкин не только преодолел романтизм, его философские и эстетические идеалы, но и, перейдя на позиции реализма, выработал основы нового мировоззрения - историзм и народность. Они и служили прочным фундаментом и для художественного исследования действительности нового времени и для продолжения начатого в другую эпоху произведения.

Форма свободного романа позволяла немедленно откликнуться на событие, потрясшее Россию, - разгром восстания декабристов. Осмысление тяжелых последекабрьских лет осуществлялось прежде всего через судьбу автора-поэта. Конкретно-биографическая драма Пушкина была частью драмы всей передовой России.

Художественное исследование общественной и социальной жизни России на всех ее уровнях могло быть осуществлено только с позиций реализма, или, выражаясь исторически, в терминах эпохи, с позиций «поэта жизни действительной».

Так определилось намерение Пушкина сформулировать свою эстетическую позицию, решительно вторгнуться в литературный процесс и, ссылаясь на свой прошлый романтический опыт, объяснить, почему он преодолел романтизм, как обогащает и по-новому вооружает литературу обнаружение поэзии в самой действительности. В конце 1829 года были написаны Пушкиным строфы из путешествия Онегина, напечатанные в «Литературной газете». Присмотримся внимательно к этим стихам:

  • Прекрасны вы, брега Тавриды;
  • Когда вас видишь с корабля
  • При свете утренней Кппрпды,
  • Как вас впервой увидел я;
  • Вы мне предстали в блеске брачном:»,
  • 11а небе синем и прозрачном
  • Сияли груды ваших гор,
  • Долин, деревьев, сел узор
  • Разостлан был передо мною.
  • А там, меж хижинок татар, . .
  • Какой во мне проснулся жар!
  • Какой волшебною тоскою
  • Стеснялась пламенная грудь!
  • Но, Муза! прошлое забудь.
  • Какие б чувства ни таились
  • Тогда во мне - теперь их нет:
  • Они прошли иль изменились. . .   
  • Мир вам, тревоги прошлых лет!

В ту пору мне казались нужны

  • Пустыни, волн крап жемчужны,
  • И моря шум, и груды скал,
  • И гордой девы идеал,
  • И безыменные страданья...
  • Другие дни, другие сны;
  • Смирились вы, моей весны
  • Высокопарные мечтанья,
  • И в поэтический бокал
  • Воды я много подмешал.

Иные нужны мне картины:

  • Люблю песчаный косогор,
  • Перед избушкой две рябины,
  • Калитку, сломанный забор,
  • На небе серенькие тучи,
  • Перед гумном соломы кучи
  • Да пруд под сенью ив густых,
  • Раздолье уток молодых;
  • Теперь мила мне балалайка
  • Да пьяный топот трепака
  • Перед порогом кабака.
  • Мой идеал: жена-хозяйка,
  • Мои желания - покой,
  • Да щей горшок, да сам большой.
  • Порой дождливою намедни
  • Я, завернув на скотный двор
  • Тьфу! прозаические бредни,
  • Фламандской школы пестрый сор!
  • Таков ли был я, расцветая?
  • Скажи, Фонтан Бахчисарая!
  • Такие ль мысли мне па ум
  • Навел твой бесконечный шум,
  • Когда безмолвно пред тобою
  • Зарему я воображал. ..

Первая строфа отрывка погружала читателя в благоуханный и волшебный мир романтической природы и романтических, возвышенных, окрашенных тоской и печалью чувств поэта. Читатель, так полюбивший автора «Кавказского пленника», «Бахчисарайского фонтана», лирических стихотворений, навеянных крымскими впечатлениями - «Погасло дневное светило», «Нереида» («Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду...»), «Редеет облаков летучая гряда», - огорчавшийся вместе с критикой появлением «прозаических» описаний в «Евгении Онегине», должен был с благодарностью читать первую строфу отрывка. И действительно, стихи эти были неожиданностью; Пушкин еще раз показал громадные возможности реализма: его способность воссоздать любой тип сознания, на этот раз романтический, передававший одновременно и миропонимание юного поэта и особенности поэтической системы романтизма вообще. Знакомый голос любимого поэта привлекал и «улавливал» читателя, который доверчиво шел навстречу этому голосу, упивался гармонией и музыкой стиха, сопереживал с поэтом («Какой волшебною тоскою Стеснялась пламенная грудь!»), пока неожиданно не спотыкался, как о незамеченный порог, о последний стих:

  • Но, Муза! прошлое забудь.

Смущенного, по доверчивого читателя Пушкин цел за собой дальше, раскрывая ему тайну своей поэтической Жизни: «Какие б чувства ни таились Тогда во мне - теперь их нет: Они прошли иль изменились...» Прошлое и настоящее, тогда и теперь - читатель должен был попять, что перед ним новый поэт, понять, как и почему он изменился. Вторая строфа и явилась поразительным по точности художественным раскрытием и реалистическим объяснением существа идеалов и поэтики романтизма: «В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны, И моря шум, и груды скал, И гордой девы идеал, И безыменные страданья. . .» Торжество субъективности, эстетизация действительности, не извлечение красоты из реальности, по привнесение ее согласно канонам; томление духа, страдания, но безыменные, ибо причиной их была не реальная женщина, по отвлеченный идеал «гордой девы»... В конце строфы Пушкин, как всегда лаконично, формулирует вывод-оценку своей прошлой поэтической системы, романтизма вообще - «высокопарные мечтанья»!

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: