Испытания лирического героя в стихотворения Лермонтова

  

Если в зрелой лирике Лермонтов достигает больших успехов в выражении своего внутреннего состояния, зависимого от внешних условий, то в ранней лирике наибольшие достижения связаны с анализом собственной души. Внешние же факты почти не подвергаются углубленному анализу. Ценность ранней лирики Лермонтова - в психологически достоверном выражении внутреннего мира мятежной и страдающей романтической души, наделенной высокими чувствами. Лермонтов разрабатывает жанры интимной исповеди, лирического дневника, философского монолога. Именно в них он достигает наибольшей искренности лирического чувства. Лермонтовский герой всегда властвует над событиями и явлениями жизни. Не жизнь подчиняет его себе, а он стремится переделать ее по идеальной норме и образцу.

Чем сильнее напор внешнего мира, тем бескомпромисснее его осуждение, тем глубже пропасть между миром и личностью. Возрождение героики на фоне тусклого и казенного раболепия 30-х годов, на фоне унылой элегической лирики или восторженного прекраснодушия резко выделяло Лермонтова как непримиримого борца с трусостью, ханжеством и бездейственностью потерянного поколения. Герой Лермонтова размышляет об общественном действии («Из Андрея Шенье»), он предчувствует изгнание из страны родной, хочет принять участие в революционных схватках и приветствует восставших («10 июля (1830)», «30 июля.- (Париж) 1830 года»), его привлекают мрачные картины восстания («Предсказание»). То же яркое общественное деяние воспевает Лермонтов в героях своей ранней лирики - Наполеоне и Байроне. Но его представления о революционных ка^ таклизмах и потрясениях, как и о герое действия, герое волевого произвола Наполеоне, оказываются противоречивыми.

Итог восстания в Россид («Настанет год. России черный год, Когда царей корона упадет...») нисколько не напоминает картину блаженства, искомого героем счастья. Напротив, это апофеоз разрушения, хаоса, нечеловеческого страдания. Катаклизм символизирует у Лермонтова демоническое мщение за поругание добра. Восстание - это месть толпе со стороны «мощного человека» с «возвышенным челом» (ср. сходную характеристику наполеоновского демонизма: «Сей острый взгляд с возвышенным челом...»). Демонический путь осуществляется не с целью достижения добра, а как месть толпе за презрение к добру и к высоким намерениям личности. Пророчество Лермонтова выступает как суровое предупреждение о неизбежных катаклизмах и их мрачных последствиях.

В стихотворении «Настанет день - и миром осужденный...» ;(1831) демонический герой остается гордым, «чужим в родном краю», но в то же время «презренным» и «миром осужденным» за свой протест и сознающим вину («Виновный пред людьми...»). В его позиции совместились гордость одиночества, неизбежность близкой смерти, необходимость личного героизма и чувство трагической вины за содеянное зло. Демонический протест определяет его поведение, но герой не в силах что-либо создать. Либо он разрушает до основания, и тогда появляются мрачные картины хаоса, либо он гибнет, и тогда все остается как прежде. Единственная надежда для него заключена опять-таки в идеальном мире («Иная есть страна, где предрассудки Любви не охлат дят, Где не отнимет счастия из шутки, Как здесь, у брата брат»). Однако вера не отменяет демонизма. Хотя, с другой стороны, при всей вынужденности демонической позиции («в душе, клянуся небесами, Я не злодей...»), при всем сознании необходимости «высокого зла» и оправданности демонизма («Я грудью шел вперед, я жертвовал собой», «Торжественно не мог я не сдержать обета...») в герое живет сознание и собственной вины, которое нуждается не только в личном, но и в постороннем понимании и участии.

Мысль о трагической вине, неизбежной при демонической позиции («Я много сделал зла, но больше перенес...», «Хоть много причинил я обществу вреда...»), подрывает веру героя в общественную целесообразность протеста, в признание его личной героики актом общественно полезным, и поэтому он ищет участия хотя бы в родной душе, хотя бы со стороны любимой. Таков смысл обращения Лермонтова к любимой женщине и в стихотворении «Настанет день -и миром осужденный...», и в стихотворении «Из Андрея Шенье» («За дело общее, быть может, я паду...»). Герой томится предчувствием, что значение демонического поступка не будет понято и оценено, а он нуждается в оправдании не только внутреннем, но и внешнем: «Тогда... молю!-единою слезою Почти холодный прах...», «Молю... Ужасный жребий мой твоих достоин слез...»

Лермонтовский герой вовсе не уверен, что люди и даже «родная душа» любимой женщины поймут и оценят его высокие побуждения, ради которых он готов на зло. Это углубляет трагический разрыв героя с миром. Героический пример также подвергается нравственному испытанию. Лермонтову необходимо, чтобы герой был оправдан не только в грядущем, но и сейчас. Однако при всей заманчивости демонического протеста лирический герой Лермонтова все же чаще не переступает грань, отделяющую добро и зло. Уже в первом собственно демоническом стихотворении «Мой демон» (1829) возникает образ, преследующий воображение юного поэта.

Пушкин в стихотворении «Демон» (1826) тоже испытал искушения злого духа, но отверг их. Для Пушкина было немыслимо принять зло в качестве нравственной позиции, ибо он прекрасно понимал, что демоническое отрицание означает отрицание абсолютное и безусловное («И ничего во всей природе благословить он не хотел»). Демон у Пушкина потому и является демоном, что осуществляет мировое зло в его самом непосредственном и беспощадном проявлении. Юный Лермонтов избирает иную позицию. Он уже не может свободно и отважно, как Пушкин, отвергнуть искушения злого духа. В стихотворении «Мой демон» изгнанник рая обретает черты романтического скитальца, отвергнутого землей и небесами. Личный произвол - норма его поведения. Он наделен сильной волей, одинок, могуч, но и «упал».

В этом раздвоении демона заключается самая суть образа. Лермонтовский герой готов принять демоническую позицию гордого отрицания и одновременно отрекается от нее. Лермонтов анализирует собственное сознание, поставившее его на грань выбора - или прокламирование добра без надежды на блаженство и без веры в него, или месть за добро ценой злодейства и измены идеалам.

Юный поэт остро чувствует трагическую иллюзию, противоположность между ангельским и демонским началами. Но уже в более позднем стихотворении «Мой демон» (1830-1831) этот мотив устранен. Демонизм сросся с душой поэта, хотя и не одолел ее. Идеал оказывается всего лишь мрачной шуткой духа зла, озаряющего мятежный ум «лучом чудесного огня», но тут же отнимающего всякую веру и обрекающего героя на страдание. Смысл демонизма - в крушении любых иллюзий, в скептической трезвости взгляда на жизнь, в беспощадном обнажении ее противоречий. Но принятие демонизма так же невозможно, как невозможно его полное преодоление.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: