Краткие биографические заметки из жизни Гоголя

  

Сведения об этом первом путешествии показывают Гоголя во всей его красе - он пользуется своим даром воображения для путаного и ненужного обмана. Об этом говорят письма к матери, где рассказано об его отъезде и странствиях. Считалось, что нелепая, истеричная, суеверная, подозрительная и все же чем-то привлекательная Мария Гоголь внушила сыну боязнь ада, которая терзала его всю жизнь. Но, пожалуй, вернее сказать, что они с сыном просто схожи по темпераменту, и нелепая провинциальная дама, которая раздражала друзей утверждением, что паровозы и прочие новшества изобретены ее сыном Николаем (а самого сына приводила в неистовство, деликатно намекая, что он сочинитель каждого только что прочитанного ею пошленького романчика), кажется нам, читателям Гоголя, просто детищем воображения.

Он так ясно осознавал, какой у нее дурной литературный вкус, и так негодовал на то, что она преувеличивает его творческие возможности, что, став писателем, никогда не посвящал ее в свои литературные замыслы, хотя в прошлом просил у нее сведений об украинских обычаях и именах. Он редко с ней виделся в те годы, когда мужал его гений. В его письмах неприятно сквозит холодное презрение к ее умственным способностям, доверчивости, неумению вести хозяйство в имении, хотя в угоду самодовольному полурелигиозному укладу он постоянно подчеркивал свою сыновью преданность и покорность - во всяком случае пока был молод, - облекая это в на редкость сентиментальные и высокопарные выражения.

Читать переписку Гоголя - унылое занятие. Трудно сказать, как он провел те два месяца за границей (в Любеке, Травемюнде и Гамбурге). Один из биографов утверждает, будто он в то лето вовсе и не ездил за границу, а оставался в Петербурге (так же, как несколько лет спустя Гоголь обманывал мать, думавшую, что ее сын в Триесте, хотя он уже вернулся в Москву). В письмах Гоголь как-то странно, будто сон, описывает виды Любека. Интересно заметить, что его описание курантов на любекском соборе легло в основу кошмара, который мать увидела шеть лет спустя; несчастья, которые, как она воображала, стряслись с Николаем, перемешались у нее в сознании с фигурами на курантах, и, быть может, этот сон, пророчивший страдания сына в годы его религиозной мании, был не так уж лишен смысла. Гоголь так же внезапно вернулся в Петербург, как оттуда уехал. В его перелетах с место на место было что-то от летучей мыши. Ведь только тень Гоголя жила подлинной жизнью - жизнью его книг, а в них он был подлинным актером. Стал бы он хорошим актером? От ненависти к канцелярской работе он подумывал пойти на сцену, но испугался экзамена или провалился на нем.  Это было его последней попыткой уклониться от государственной службы....» «...Опасность превратиться в лежащий камень Гоголю не угрожала: несколько летних сезонов он беспрерывно ездил с вод на воды. Болезнь его была трудноизлечимой, потому что казалась малопонятной и переменчивой: приступы меланхолии, когда ум его был помрачен невыразимыми предчувствиями и ничто, кроме внезапного переезда, не могло принести облегчения, чередовались с припадками телесного недомогания и ознобами; сколько он не кутался, у него стыли ноги, а помогала от этого только быстрая ходьба - и чем дольше, тем лучше. Парадокс заключается в том, что поддержать в себе творческий порыв он мог лишь постоянным движением - а оно физически мешало ему писать.

Проповеднический период начался у Гоголя с последних поправок, которые он внес в «Мертвые души», с этих странных намеков на величественный апофеоз в будущем. В многочисленных письмах, которые он пишет из-за границы, фразы звучат все пышнее, в каком-то особом библейском тоне. «...горе кому бы то ни было, не слушающему моего слова, - пишет он. Главное, к чему он призывает помещиков в своих письмах - вернуться к исполнению прямых обязанностей, и свои поучения излагает в пророческих тонах, повелевая отказаться от всех мирских благ. Казалось, что с угрюмых высот Гоголь призывает к великой жертве во имя Господа, но на самом деле, несмотря на велеречивый тон, он советовал помещикам совсем обратное - покинуть большой город, где они попросту разбазаривают свои неверные доходы, и возвратиться не землю, дарованную им Господом, чтобы они стали богаты, как богата плодородная земля. И чтобы сильные веселые крестьяне благодарно трудились под их отеческим присмотром. «Дело помещичье - Божие дело» - вот суть проповеди Гоголя. Беда в том, что голых фактов в природе не существует, потому что они никогда не бывают совершенно голыми; белый след от браслета, завернувшийся кусочек пластыря на сбитой пятке - их не может снять с себя самый фанатичный нудист. Простая колонка чисел раскроет личность того, кто их складывал, так же точно, как податливый шифр выдавал местонахождение клада Эдгару По. Самая примитивная краткая биография кукарекает и хлопает крыльями так, как это свойственно только ее подписавшему. Сомневаюсь, что можно было назвать свой номер телефона, не сообщив при этом о себе самом.

Гоголь же хотя и уверял, что желает знать о человечестве, потому что любит человечество, на самом-то деле был мало заинтересован в личности того, кто ему о себе сообщал. Он хотел получить факты в самом обнаженном виде и в тоже время требовал не просто ряда цифр, а полного набора мельчайших наблюдений. Когда кто-нибудь из покладистых друзей нехотя выполнял его просьбы, а потом, войдя во вкус, посылал ему подробные отчеты о провинциальных и деревенских делах, то вместо благодарности получал вопль разочарования - и отчаяния: ведь те, с кем писатель переписывался не были Гоголями. Он требовал описаний, описаний. И хотя друзья его писали с усердием, Гоголю недоставало нужного материала, потому что эти друзья не были писателями, а к тем друзьям, которые ими были он не мог обратиться, зная, что сообщенные ими факты уже не будут «голыми».

Эта история отлично иллюстрирует полную бессмыслицу таких терминов, как «голый факт» и «реализм». Гоголь - «реалист»! Так говорят учебники. И возможно, что сам Гоголь в своих жалких и тщетных попытках собрать от самих читателей крохи, которые должны были составить мозаику его книги, полагал, что поступает совершенно разумно. Ведь это так просто, - раздраженно твердил он разным господам и дамам, - сесть хотя на часок в день и набросать все, что вы видели и слышали. С тем же успехом он мог просить их выслать ему по почте луну в любой ее фазе. И неважно, если парочка звезд и клочок тумана ненароком попадут в наспех запечатанный синий пакет. А если у месяца сломается рог, он заменит его другим. Его биографов удивляло раздражение, которое он высказывал, не получая того, что нужно. Их удивляло странное обстоятельство, что гениальный писатель не понимает, почему другие не умеют писать так же хорошо, как он. На самом-то деле Гоголь злился оттого, что хитроумный способ получения материала, которого он сам уже не мог придумать, себя не оправдал. Растущее сознание своего бессилия превращалось в болезнь, которую он скрывал от других и от самого себя.

Он радовался любым помехам в своей работе («...препятствие придает мне крылья»), потому что на них можно было свалить оттяжку окончания книги. Вся философия последних лет с рефреном: чем темнее небеса, тем ярче сияет завтрашний блаженный день, - была навеяна постоянным ощущением того, что завтра никогда не наступит. С другой стороны он приходил в ярость, если кто-нибудь предполагал, что явление этого «блаженного завтра» может быть ускорено: я не литературный поденщик, не ремесленник, не журналист, писал он. В ирреальном мире Гоголя Рим и Россию объединила какая-то глубинная связь. Рим для него был тем местом, где у него случались периоды хорошего физического самочувствия, чего не бывало на севере.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: