Личность и общество в творчестве Юрия Трифонова (на примере

  

Личность и общество в творчестве Юрия Трифонова (на примере произведений "Дом на набережной", "Старик")

План:

1. Обзор проблематики произведений Трифонова.

2. Категория времени.

3. Художественное пространство в романах.

4. Мотив памяти и забвения.

5. Тема взаимосвязи личности и истории.

6. Роль пейзажей.

7. Заключение.

Ю. Трифонов достаточно рано начал печататься, быстро стал профессиональным писателем; но по-настоящему читатель открыл Трифонова с начала 70-х годов. Открыл и принял, потому что узнал себя – и был задет за живое. Трифонов создал в прозе свой мир, который настолько близок был миру города, в котором мы живем, что порой читатели и критики забывали о том, что это литература, а не реальная действительность, и относились к его героям как к своим непосредственным современникам.

Особое место в художественном сознании Ю. Трифонова занимают образы детства – времени становления личности. Уже в первых рассказах детство и юношество являлись теми индикаторами, по которым писатель словно проверял реальность на гуманность и справедливость, а вернее – на негуманность и несправедливость. Знаменитые слова романе «Преступление и наказание»'>Достоевского о "слезинке ребенка" можно поставить эпиграфом ко всему творчеству Трифонова: "алая, сочащаяся плоть детства" - так говорится в повести "Дом на набережной". Ранимая, добавим мы. На вопрос анкеты "Комсомольская правда" 1975 года о том, какая потеря в шестнадцать лет самая страшная, Трифонов ответил: "Потеря родителей".

Из повести в повесть, из романа в роман проходит тема травмы, связанной с потерей героями родителей, мотив порога, разделившего их жизнь на неравноценные части: изолированно-благополучное детство и погружение в общие страдания "взрослой жизни".

Характерной чертой прозы Трифонова явилось внутреннее единство произведений. Темы сохраняются и разрабатываются на протяжении всего творчества. Например, тема обмена проходит через все вещи Трифонова, вплоть до "Старика". В романе "Время и место" законспектирована вся проза Трифонова - от "Студентов" до "Обмена", "Долгого прощания", "Предварительных итогов"; там можно найти все авторские мотивы. "Повторность тем – развитие задачи, рост ее", - замечала Марина Цветаева. Так у Трифонова – тема все углублялась, разрабатывалась, возвращалась, но уже на другом уровне. "Меня интересуют не горизонтали прозы, а ее вертикали", - замечал Трифонов в одном из последних рассказов.

Какой бы исторический фон не сопровождал события произведений, будь то современность, время гражданской войны, 30-е годы двадцатого века или 70-е девятнадцатого, перед ним стояла, прежде всего, проблема взаимоотношений личности и общества, а значит – их взаимной ответственности. Трифонов был моралистом, однако его нельзя назвать ханжой или догматиком, нет, - он полагал, что человек несет ответственность за свои поступки, из которых складывается история народа, страны; а общество, коллектив не может, не имеет права пренебрегать судьбой отдельного человека. Трифонов воспринимал современную действительность как эпоху и настойчиво искал причины изменения общественного сознания, протягивая нить все дальше и дальше – в глубь времени. Трифонову было свойственно историческое мышление; каждое конкретное социальное явление он подвергал анализу, относясь к действительности, как свидетель и историк нашего времени и человек, кровно вросший в русскую историю, не отделимый от нее. В то время как "деревенская" проза искала свои корни и истоки, Трифонов тоже искал свою "почву". "Моя почва – это все, чем Россия перестрадала!" – под этими словами своего героя мог подписаться и сам Трифонов. Действительно, это была его почва, в судьбе и страданиях страны складывалась его судьба. Более того: эта почва стала питать корневую систему его книг. Поиски исторической памяти объединяют Трифонова со многими современными русскими писателями. При этом его память была и его "домашней", семейною памятью – чисто московская черта, - не отделимой от памяти страны.

На мироощущение Юрия Трифонова, как и на весь литературный процесс, конечно же, повлияло время. Но он в своем творчестве не только детально и правдиво отражал те или иные факты истории, реалии действительности, но и стремился докопаться до причины этих фактов.

Мотив терпимости и нетерпимости пронизывает собой, пожалуй, почти всю "позднюю" прозу Трифонова. Проблема суда и осуждения, более того – нравственного террора ставится и в "Студентах", и в "Обмене", и в "Доме на набережной", и в романе "Старик".

Повесть Трифонова "Дом на набережной", опубликованная журналом "Дружба народов" (1976, №1), - пожалуй, самая социальная его вещь. В этой произведении соединились жанровые особенности повести и романа.

Романной чертой в новой повести Трифонова явилось, прежде всего, социально - художественное освоение и осмысление прошлого и настоящего как взаимосвязанного процесса. В интервью, последовавшем после публикации "Дома на набережной", сам писатель так разъяснил свою творческую задачу: "Увидеть, изобразить бег времени, понять, что оно делает с людьми, как все вокруг меняет…Время - таинственный феномен, понять и вообразить его так же трудно, как вообразить бесконечность… Но ведь время – это то, в чем мы купаемся ежедневно, ежеминутно…Я хочу, чтобы читатель понял: эта таинственная "времен связующая нить" через нас с вами проходит, что это и есть нерв истории". В беседе с Р. Шредером Трифонов подчеркивал: "Я знаю, история присутствует в каждом сегодняшнем дне, в каждой человеческой судьбе. Она залегает широкими, невидимыми, а иногда довольно отчетливо видимыми пластами во всем том, что формирует современность… Прошлое присутствует как в настоящем, так и в будущем".

Категория времени в "Доме на набережной" становится многофункциональной, время здесь определяет и направляет развитие сюжета и развитие характеров, посредством времени проявляются люди; время – главный режиссер событий. Пролог повести носит откровенно символический характер и сразу же определяет дистанцию: "…меняются брега, отступают горы, редеют и облетают леса, темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить – и нет сил оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю небосклона". Это – время эпическое, безразличное к тому, выплывут ли "загребающие руками" в его равнодушном потоке.

Парадигма социального времени является главенствующей, от социального времени зависит судьба героев повести. Это время, которое, беря человека в подчинение, как бы освобождает личность от ответственности, время, на которое удобно все свалить. "Не Глебов виноват, и не люди, - идет жестокий внутренний монолог Глебова, главного героя повести, - а времена. Вот пусть с временами и не здоровается". Это социальное время способно координально переменить судьбу человека, возвысить его или низвергнуть туда, где теперь, через тридцать пять лет после "царствования" в школе, сидит на корточках спившийся в прямом и переносном смысле слова опустившийся на дно человек. Трифонов рассматривает время с конца 30-х годов по начало 50-х не только как определенную эпоху, но и как питательную почву, сформировавшую такой феномен уже нашего времени, как Вадим Глебов. Писатель далек от пессимизма, не впадает он и в розовый оптимизм: человек, по его мнению, является объектом и – одновременно – субъектом эпохи, то есть формирует ее.

От событий лета 1972 года Трифонов возвращает Глебова в те времена, с которыми еще "здоровался" Шулепников.

Автор ведёт повествование от настоящего к прошлому, и из современного Глебова восстанавливает Глебова двадцатипятилетней давности; через призму времени герой предстаёт перед нами многопланово. Портрет Глебова намеренно двоится автором: "Почти четверть века назад, когда Вадим Александрович Глебов еще не был лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим животом и опавшими плечами… когда его еще не мучили изжога по утрам, головокружения, чувство разбитости во всем теле, когда его печень работала нормально и он мог есть жирную пищу, не очень свежее мясо, пить сколько угодно вина и водки, не боясь последствий… когда он был скор на ногу, костляв, с длинными волосами, в круглых очках, обликом напоминал разночинца-семидесятника … в те времена… был он сам непохожий на себя и невзрачный, как гусеница".

Писатель зримо, подробно, вплоть до физиологии и анатомии показывает, как время протекает тяжелой жидкостью через человека, похожего на сосуд с отсутствующим дном, подсоединенный к системе; как оно меняет структуру; просвечивает ту гусеницу, из которой выпестовало время сегодняшнего Глебова – доктора наук, с комфортом устроившегося в жизни. И, опрокидывая действие на четверть века назад, писатель как бы останавливает мгновение.

В результате автор возвращается к причине, к истокам "глебовщины". Он сталкивает и напоминает герою то, что он, Глебов, больше всего ненавидит в своей жизни и о чем не желает теперь вспоминать, - к детству и юности. А взгляд "отсюда", из 70-х годов, позволяет с высоты прошедшего времени рассмотреть не случайные, а закономерные черты, позволяет автору сосредоточить свое внимание на образе эпохи 30–40-х годов.

Следует обратить внимание на организацию художественного пространства произведений Трифонова, на него накладываются ощутимые ограничения. В основном действие происходит на небольшом пятачке между высоким серым домом на Берсеневской набережной, угрюмым, мрачным зданием, похожим на модернизированный бастион, построенным в конце 20-х годов для ответственных работников (там живет с отчимом Шулепников, там находится квартира профессора Ганчука), - и невзрачным двухэтажным домишком в Дерюгинском подворье, где обитает глебовское семейство.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: