О вопросе происхождения замысла “Песня про купца Калашникова”

  

В вопросе о происхождении замысла "Песни" мнения современников поэта разделились. П. К. Мартьянов на страницах "Исторического вестника" в 1884 г. привёл происшествие, случившееся в Москве "после польской кампании 1831 года". В гостином дворе торговал молодой купец. Он жил в Замоскворечье с красавицей женой, жил по-старинному. "Дом его, как большинство старинных купеческих домов того времени, содержался постоянно под замком. Если кому нужно было войти в него, то он должен был несколько раз позвонить... К воротам выходили молодец или кухарка и, не отпирая калитки, спрашивали: "кто? кого надо?.." — Жена его из дому никуда не выезжала, кроме церкви или родных, и то не иначе, как с мужем, или со старухой-свекровью, или же с обоими вместе".

На эту красавицу обратил внимание блестящий гусарский офицер и стал искать её любви. Но искания гусара были отвергнуты. Тогда он силой похитил купчиху в то время, как она возвращалась от всенощной домой. Через три дня оскорблённая женщина была возвращена мужу. Московский генерал-губернатор князь Д. В. Голицын, стремясь замять дело, настаивал на мировой; но купец публично дал гусару пощёчину. Купец был арестован, отправлен на съезжую и наутро повесился". Вот это-то печальное событие, — заключал своё сообщение Мартьянов, — как рассказывал мне один из товарищей Лермонтова, некто И. И. Парамонов, и натолкнуло поэта на мысль написать сказку о купце Калашникове, которой, конечно, дана более блестящая по содержанию форма.

Другие современники поэта рассматривали "Песню" как отклик Лермонтова на трагическую гибель Пушкина и видели за историей купца Калашникова семейную драму Пушкина и трагедию его отношений с царём.

Несмотря на сомнительность авторитета П. К. Мартьянова, подвизавшегося в казённо-шовинистических журналах под псевдонимами "Бум-бум", "Петя", "Кактус", "Крюк" и т. п., с рассказиками и стишками и тщетно пытавшегося через пятьдесят лет после гибели автора "Героя нашего времени" снять с Николая I и великосветской челяди ответственность за травлю и гибель Лермонтова, многие исследователи, как, например, Б. М. Эйхенбаум, С. В. Шувалов, Н. Н. Голубинский, до сих пор ещё в вопросе происхождения замысла "Песни" опираются на "мартьяновскую версию".

А между тем, странно, как на это обращено внимание М. Штокмар, что вопиющий случай, рассказанный Парамоновым, "имеющий к тому же романтическую подкладку, не известен нам безотносительно к произведению Лермонтова по мемуарам или переписке того времени. К тому же в студенческие годы Лермонтов, даже в порыве не характерной для него сообщительности, не мог указать своему товарищу Парамонову историю похищения купчихи в качестве "источника" "Песни про купца Калашникова" по той причине, что "Песня" в то время не была написана".134 Таким образом, эта до сих пор ещё наиболее распространённая версия возникновения замысла "Песни" не может считаться сколько-нибудь правдоподобною, тем более, что она передана Мартьяновым из вторых рук.

Поэтому правильнее видеть в "Песне про купца Калашникова" отклик на трагическую гибель Пушкина, отражение семейной драмы поэта и его отношений с Николаем I.

Далеко не случайно то обстоятельство, что "Песня" написана именно на Кавказе. Во время своей первой ссылки Лермонтов встретился с многочисленными жертвами николаевского произвола.

Встреча с командиром Нижегородского полка полковником С. Д. Безобразовым могла напомнить поэту не только семейную трагедию блестящего кирасира, но и семейную драму Пушкина, а также неблаговидную роль в обоих этих историях Николая I. Воспоминания о трагедии Пушкина с ещё большей силою вспыхнули в душе Лермонтова при знакомстве с другом Пушкина П. А. Катениным, с автором "Восточной поэмы на смерть Пушкина" М. Ф. Ахундовым, а также при встрече с декабристами, а в особенности с А. И. Одоевским, который ответил стихотворением на знаменитое пушкинское послание "В Сибирь". Вполне естественно, что, жестоко пострадав за своё стихотворение "Смерть поэта", Лермонтов не мог открыто вернуться к запретной для него теме гибели Пушкина и вынужден был обратиться к истории, к прошлому своего народа в поисках ситуации, аналогичной семейной трагедии Пушкина. Путешествие вдоль Терека познакомило поэта с богатым устным народным творчеством гребенских казаков. Значительное место в народной поэзии притеречных станиц занимают исторические песни об Иване Грозном, образующие обширный цикл, куда входят песни и о том, как "грозный царь Иван Васильевич" пожаловал к гребенским казакам Терека Горынича "от самого гребня до синя моря, до синя моря до Хвалынского".

Знакомство Лермонтова с устным народным творчеством гребенских казаков подсказало поэту сюжет его знаменитой песни.

До сих пор многочисленные исследователи "Песни про купца Калашникова" строили творческую историю этой жемчужины лермонтовской поэзии в отрыве от той конкретной обстановки, в которой находился Лермонтов в период создания своей поэмы. Они настойчиво и кропотливо выискивали фольклорные параллели в "Древних российских стихотворениях" Кирши Данилова, в "Собрании разных песен" М. Д. Чулкова, в "Сказаниях русского народа" И. Сахарова, в "Онежских былинах" Гильфердинга.136

Нельзя отрицать глубокого интереса Лермонтова к отечественной народной поэзии, нельзя отрицать и основательного вывода проф. М. Азадовского в его статье "Фольклоризм Лермонтова" о том, что "Песня про купца Калашникова" является в полном смысле слова синтетической поэмой, где с огромным мастерством и изумительным художественным чутьём и тактом собраны и органически слиты разнообразнейшие формы фольклора: за образами "Песни" мы угадываем образы и формы былин, исторических песен о Грозном и Петре, песни о допросе разбойника и о его смерти, песни о смерти казака; слышны мотивы народно-бытовой лирики, зачины и концовки пе-сенно-былевой поэзии".

Но нельзя также игнорировать при изучении творческой истории "Песни" богатого фольклора гребенских казаков. Какую большую роль сыграл гребенский фольклор в творческой истории "Песни", показывает специальное исследование проф. Л. П. Семёнова "Лермонтов и фольклор Кавказа".

В своей работе проф. Л. П. Семёнов установил, что мотив любви Кирибеевича к жене Калашникова имеет некоторую аналогию в былине терских казаков о князе Владимире и Настасье Микуличне. При наличии существенного отличия (у Лермонтова действие — в Москве, при Грозном; в казачьей песне — в Киеве, при князе Владимире и т. д.) есть и характерные сходные черты: поэма и былина начинаются описанием пира, на котором одно лицо не разделяет общего веселья; далее речь идёт о любви опричника (или князя) к чужой жене; мужья Алёны Дмитриевны и Настасьи Микуличны трагически погибают (у Лермонтова — по вине Ивана Грозного, в народной песне — по вине князя Владимира)".

Проф. Л. П. Семёнов также обнаружил большое сходство в описании пира Ивана Грозного с приближёнными в поэме Лермонтова и в гребенской песне об измене князя Курбского: "Лермонтов говорит про "вино сладкое заморское", в гребен-ской песне упоминается про "пойлища разнопьяные". Веселье нарушается тем, что один из присутствующих омрачён затаённой думой: у Лермонтова это любимец царя Кирибеевич, в казачьей песне — сам царь, причём облик обоих обрисован одинаково: каждый из них задумался, опустил голову на грудь, а в груди была дума "крепкая" ("заединая").

Отметив ещё целый ряд отдельных образов, созданных Лермонтовым в духе народных исторических и бытовых песен терских казаков, подтверждающих большую близость различных мотивов и стилистических деталей "Песни про купца Калашникова" и гребенского фольклора, проф. Л. П. Семёнов приходит к неоспоримому выводу, что вполне оригинальная, как художественное целое, поэма Лермонтова, так ярко воскрешающая эпоху Ивана Грозного, созвучна историческим и бытовым песням гребенцев.

Этот убедительный вывод проф. Л. П. Семёнова подкрепляется и другими данными, подтверждающими, что гениальное творение Лермонтова своими истоками уходит, прежде всего, к гре-бенскому фольклору. Так, ещё П. А. Висковатый указывал на сходство описания пира Ивана Грозного в поэме Лермонтова с описанием княжеского пирования, почестного пира в былине "Ставр-боярин", не подозревая того, что былина о Ставре известна на Тереке в нескольких вариантах. Былину о Ставре-Лавре Тимофеевиче дважды записал (в станице Червлённой и Щедринской) собиратель гребенского фольклора М. П. Карпин-ский.138 Не меньший интерес в связи с этим представляют введённые Лермонтовым в поэму песенные приёмы-обращения (Ай, ребята, пойте — только гусли стройте! Ай, ребята, пейте, — дело разумейте! Уж потешьте вы доброго боярина и боярыню его белолицую"). Такие обращения, как на это указывали П. Владимиров и Н. Мендельсон, встречаются преимущественно в песнях об Иване Грозном.

Большое внимание многие исследователи "Песни про купца Калашникова" уделили любопытному рассказу крестьянки села Тарханы А. П. Ускоковой о кулачном бое между крестьянами, который был устроен, по её словам, Лермонтовым в Тарханах зимой 1836 года. Проф. П. А. Висковатый, записавший этот рассказ восьмидесятилетней старушки в 1881 году, считал его интересной иллюстрацией к настроению поэта в годы, когда он писал свою песню про Ивана Грозного.

"Хотя знаменитая "Песня", — писал исследователь, — и была окончательно отделана позднее и в первом своём виде появилась в начале 1838 года, но уже в 1836 году Лермонтов её задумал и готовился написать, а, может быть, частью и написал уже, дав затем произведению этому вылежаться, что было в привычках его творчествa". Точку зрения П. А. Висковатого разделил затем А. П. Шан-Гирей, а потом и П. Давыдовский, доказывавший работу поэта над "Песней" тем, "что зимою Лермонтов, побывав в Тарханах, устраивает между крестьянами кулачный бой".

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: