Разработка Б. В. Томашевским пушкинского историзма

  

Одним из противоречий исторических убеждений Пушкина в 1830-е годы оказались не изжитые до конца «романтические представления о независимости дворянства». Они отразились в ряде заметок (в частности, «О дворянстве» — 1830), в «Романе в письмах», «Моей родословной», «Езерском». Но тщательный анализ всех высказываний Пушкина на эту тему позволил установить, что Пушкин одни и те же явления «расценивает различно в зависимости от того, подходит ли он к ним с романтическими эмоциями или со строгими оценками историка».

Когда Пушкин анализирует собранные им исторические факты, он становится «выше личных пристрастий и желаний, выше традиционных мнений. История для Пушкина — источник понимания настоящего и ключ к предугадыванию будущего. Поэтому в историческом изучении для него важно уловить действительные тенденции хода вещей, независимо от субъективных симпатий и антипатий». Оттого недоверие «к созидательной силе крестьянского восстания не значило для Пушкина отрицания революционного движения вообще», следствием чего и был постоянный интерес к революциям на Западе и русским крестьянским движениям в частности, интерес к Пугачеву, Радищеву, Кирджали и т. д.

Разработка Б. В. Томашевским пушкинского историзма носит фундаментальный характер, им поставлены и решены многие коренные аспекты этой проблемы. Ученый продемонстрировал подлинно исторический подход к историческому мировоззрению Пушкина, к историзму как эстетической категории, показав их в развитии и сложности, вскрыв обусловленные временем противоречия пушкинских убеждений. Дальнейшее исследование проблем историзма немыслимо без учета того, что сделано в этой области Б. В. Томашевским и Г. А. Гуковским (о его вкладе в изучение историзма и исторического реализма Пушкина подробнее будет сказано ниже).

Именно поэтому нельзя пройти мимо важнейших, но совершенно несправедливых выводов, которые сделал Б. В. Томашевский, применив свои теоретические положения к анализу некоторых художественных произведений, и, прежде всего к поэме «Медный всадник». Рассматривая «романтические» взгляды Пушкина на дворянство и многие суждения поэта о своей чуждости родовитой и неродовитой аристократии («Моя родословная», «Егерский»), ученый делает заключение, что Пушкин «чувствовал свою принадлежность к большому слою деклассированного дворянства». На этом основании биографически объясняется появление у Пушкина подобных героев — Дубровского, Евгения в «Медном всаднике».

«Иногда этот изгой появляется в качестве бунтаря, иногда же мы видим его смирившимся и почти слившимся с новой социальной средой. Таков Евгений в «Медном всаднике». Пушкин наделил его некоторыми автобиографическими чертами... И Евгений, не огражденный от ударов судьбы, гибнет». Возникает естественный вопрос почему? Почему человек, живущий в русском самодержавном государстве, жизнь которого обусловлена историей, человек, долгое время живший смиренно, ни па что не жаловавшийся, покорно принимавший существующий несправедливый правопорядок, не был «огражден от ударов судьбы». Почему он погиб? Ответ, к сожалению, совершенно неожиданный: «выше всяких человеческих законов в этой поэме провозглашен закон исторической необходимости, определяющий судьбы народа и страны:

  • О мощный властелин судьбы!
  • Не так ли ты над самой бездной
  • На высоте уздой железной
  • Россию поднял на дыбы.

Именно закон исторической необходимости, определяющий «общий ход вещей», и определяет то истолкование событий, какое мы встречаем в произведениях Пушкина 30-х годов».

Неожиданность подобного вывода в том, что историзм оказывается вдруг подмененным фатализмом — человек предстает жертвой неумолимого молоха, имя которому «историческая необходимость». Но отчего реальная политика русских самодержцев рекомендуется как выражение закона «исторической необходимости»? Почему необходимость эта объясняется «выше всяких человеческих законов»? Ведь именно историзм и открывал Пушкину возможность понять подлинный социальный и политический смысл деятельности и Петра I, и Екатерины II, и Александра I, и Николая I. Указы, издававшиеся ими, в частности — Петром I, которые не уберегли участи личности, не оградили от ударов судьбы Евгения, вовсе не были «выше человеческих законов» — они были и человеческими и классовыми, и это Пушкин, стоявший на позициях исторического реализма, отлично понимал, а понимание его нашло выражение в художественной системе поэмы «Медный всадник».

И что значит тезис: «закон исторической необходимости» «определяет то истолкование событий, какое мы встречаем в произведениях Пушкина 30-х годов»? В чем же тогда могущество реалистического метода Пушкина, если оказывается, что писатель просто демонстрировал действие закона исторической необходимости и писал свои художественные произведения как иллюстрации к этому закону? Согласиться с этим невозможно: если правильно сказанное Б. В. Томашевским о реализме, историзме и народности, значит, Пушкин истолковывал события истории и современности в своих произведениях 1830-х годов не по закону «исторической необходимости», а по закону исторического реализма. В этом все дело.

Почему же был сделан Б. В. Томашевским столь неожиданный и неоправданный вывод из глубокого изучения историзма Пушкина? Думается, что одной из причин является одностороннее представление о реализме как таком художественном методе, который объясняет человека обстоятельствами его жизни, выводит человека из среды. В действительности в творчестве Пушкина 1830-х годов появляется представление о двойном понимании среды — не только среда воздействует на человека, но и человек воздействует на среду: он может восстать против ее деспотической власти, против обстоятельств своей жизни. Односторонность же понимания реализма создавала возможность уравнивать социальный и исторический детерминизм человека с фатализмом. Толкование Б. В. Томашевским политики самодержавного правления Петра как проявления «закона исторической необходимости», которое оказывается «выше всех человеческих законов», несомненно, обусловлено и отсутствием интереса в нашем пушкиноведении к теоретической разработке вопросов пушкинского реализма.

Проблема двойного отношения Пушкина-реалиста к среде уже разрабатывается нашей научной литературой. Впервые она теоретически была поставлена Гуковским.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: