«Скучная история» А. П. Чехова в свете феномена понимания

  

Экспозицией повести (1889 г.) является самопрезентация рассказчика – раздельный анализ своего имени и самого себя. «Имя, автономное от своего носителя, напоминает Нос майора Ковалева, также жившего отдельно от своего владельца». «Скучная история» начинается подчеркнуто скучной характеристикой рассказчика как носителя предельно положительного и счастливого имени. Рассказчик противопоставляет свой счастливый образ, создаваемый именем, и слабый, немощный реальный внешний облик: «Насколько блестяще и красиво мое имя, настолько тускл и безобразен я сам» (С., 7, 252).

Исследователями неоднократно замечены «психологическая отчужденность старого человека от своего «имени», от прошлой жизни» и то, что герой, в отличие от своего имени, «несчастлив и одинок». В презентации личности Николая Степановича важен процедурный подход. Личность представлена через анализ отдельных ее составляющих: имя – тело – умения. Еще современники Чехова, отмечая разносторонность Николая Степановича, критиковали автора за неправдоподобие в изображении («Нет, воля ваша, г-н Чехов, а уж что-нибудь одно: или Николай Степанович – выдающийся деятель науки и одна из звезд нашей интеллигенции, или он блуждающий в пустыне сомнений и безверия нытик, не знающий, что ему делать, куда идти и каким богам молиться, а потому и лишенный возможности что-либо сделать» [5; 201]). Однако чеховская правда состоит в том, что герой одновременно и высокообразованный человек и теряющий нить самопонимания и миропонимания больной старик.

Формообразующее значение феномена понимания в «Скучной истории» замечено В. Я.Линковым: «По мере понимания героем себя, своих ближних, отношений с ними форма, «композиция» как бы рождаются на глазах читателя» [4; 47]. Вслед за анализом собственной личности рассказчик предлагает читателю развернутое описание своего «теперешнего образа жизни», состоящего из однотипных, циклично повторяющихся действий, описываемых глаголами несовершенного вида (рассматриваю, слушаю, вспоминаю и т.д.). Герой повествует параллельно о прошлом и настоящем, в его рассказе тесно переплетаются циклическое и линейное время, переходя периодически одно в другое. Циклическое время нынешней жизни героя заполнено бессонницей и такими действиями, как разговоры с женой и дочерью, чтение лекций, общение с швейцаром Николаем и прозектором Петром Игнатьевичем, визиты товарищей, студентов, Кати, поездки в театр. Циклическое время сопряжено с «поэтикой тотальности», описываемой Н. Е. Разумовой [6; 34–45]. Периодически «тотальность» разрывается и позволяет рассказчику выстроить временну?ю прямую, на одном из промежутков которой в определенный момент опять сложится картина циклического времени и т.д. Эти временны?е переходы зачастую происходят в моменты обнажения в повести феномена понимания, обозначаемого как проблема. Описание разговоров с женой («Каждое утро одно и то же») прерывается постановкой вопроса: «<…> неужели эта старая, очень полная, неуклюжая женщина, с тупым выражением мелочной заботы и страха перед куском хлеба <…> была когда-то той самой тоненькой Варею, которую я страстно полюбил <…>?» (С., 7, 255). Герой не понимает, как жена стала такой. Следующий аспект проблемы понимания связан с детьми Николая Степановича, формулируется он следующим образом: «Отчего она (Лиза. – С. Б.), видя, как я и мать, поддавшись ложному чувству, стараемся скрыть от людей свою бедность, <…> не откажется от дорогого удовольствия заниматься музыкой?» (С., 7, 257); «Это умный, честный и трезвый человек (сын. – С. Б.). Но мне этого мало.

Я думаю, если бы у меня был отец старик и если бы я знал, что у него бывают минуты, когда он стыдится своей бедности, то офицерское место я отдал бы кому-нибудь другому, а сам нанялся бы в работники» (С., 7, 257). Николай Степанович не понимает некоторые поступки (или позиции) своих детей, однако в этом непонимании детей отчасти приближается к самопониманию: «Таить в себе злое чувство против обыкновенных людей за то, что они не герои, может только узкий и озлобленный человек» (С., 7, 257). Озлобленность на людей (также как и любовь к ним, отмечаемая рассказчиком у швейцара Николая) есть проявление неравнодушия. Однако и сам герой в отношении к миру и к окружающим людям, и мир, окружение по отношению к нему идут в направлении от любви к равнодушию, что обозначается даже повседневными наблюдениями: «Вот бакалейная лавочка; когда-то хозяйничал в ней жидок, продававший мне в долг папиросы, потом толстая баба, любившая студентов за то, что «у каждого из них мать есть»; теперь сидит рыжий купец, очень равнодушный человек, пьющий чай из медного чайника» (С., 7, 257).

Среди множества описанных в повести отношений между Николаем Степановичем и другими персонажами центральное место занимают взаимоотношение старого профессора и его воспитанницы Кати. При упоминании о Кате происходит очередной разрыв циклического времени, следует развернутое линейное описание истории появления и жизни воспитанницы в профессорском доме, взаимодействия судеб двух людей. Первичное отношение Николая Степановича к Кате – созерцательное («наблюдал я ее только урывками»). Но в своей созерцательности, пассивности профессор тем не менее открыт для общения с Катей, а это одна из ступенек пути к возможному пониманию: «Жена и дети не слушали ее. У одного только меня не хватало мужества отказывать ей во внимании» (С., 7, 269). Герой признается, что «никогда не разделял театральных увлечений Кати» (С., 7, 269), непроизвольно он склонил и ее в свою веру: «На место ее недавнего цельного взгляда на театр приходят дробяще-критические суждения» [6; 39]. Герои сформировали единое отношение к жизни: «Как истинная «воспитанница», Катя усваивает от него (от Николая Степановича. – С. Б.) не только сам отрицательный характер тотальности, но и нераздельную с ней аналитически-дробящую «методологию», которая у нее становится основой всего жизненного поведения: Катя сознательно проматывает, распыляет не только отцовское наследство, но и жизнь» [6; 39]. Единство жизненной «методологии» героев тем не менее не есть понимание по двум причинам. Во-первых, «аналитически-дробящий» подход к действительности лишен созидательного потенциала, более того, он содержит деструктивную тенденцию: «<…> когда ею периодически овладевал дух расточительности и мне то и дело приходилось, по ее требованию, высылать ей то тысячу, то две рублей, когда она писала мне о своем намерении умереть и потом о смерти ребенка, то всякий раз я терялся и все мое участие в ее судьбе выражалось только в том, что я много думал и писал длинные, скучные письма, которых я мог бы совсем не писать» (С., 7, 273). Во-вторых, в жизненно важные моменты, когда проблема понимания стоит особенно остро, герои совсем не слышат и не понимают друг друга: «Приближающаяся смерть Николая Степановича неведома для окружающих, о ней знает только герой. Важно и другое: в рассказе есть намеки на то, что возможна гибель Кати.

Однако старый профессор поразительно равнодушен к ней, не может понять ее, как она не может понять его» [2; 219]. Отмечаемое А. В. Кубасовым равнодушие Кати и профессора друг к другу нам представляется более правильным определить как бездействие, поскольку в тексте «Скучной истории» прямо заявлена тема взаимной привязанности Николая Степановича и воспитанницы: «она симпатична мне», «из дому она выходит только раз в день, <…> чтобы повидаться со мной», «и я даю себе клятву больше никогда не ходить к Кате, хотя и знаю, что завтра же опять пойду к ней» (С., 7, 291) и т.д. Бездействие героев влечет за собой агрессию и упреки в бездействии, адресованные близкому и не очень близкому окружению. Катя с настойчивой неприязнью обвиняет семью Николая Степановича в невнимании к нему, Николай Степанович обвиняет в злословии Катю и Михаила Федоровича, разоблачает «авторов серьезных статей», имеющих непосредственное отрицательное влияние на общество и т.п. Питая друг к другу теплые чувства, но не сумев выстроить конструктивных отношений, и профессор и Катя особенно остро замечают дисгармонию вокруг, однако не ищут причин дисгармонии в самих себе.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: