Сюжетный поворот восьмой главы “Евгения Онегина”

  

Транспонируясь в современную житейскую историю, древние мифологические мотивы (так же, как и символические проекции сна Татьяны) универсализируют конкретные ситуации, возводя их к общечеловеческим коллизиям. Выходит, что символизация и. мифологизация совместно укрупняют масштаб осмысления изображаемого, поддерживая и дополняя в этом друг друга. Та же взаимоподдержка — и в формировании неисчерпаемой многозначности образных смыслов: мифологизация, как видим, способствует развитию этого свойства едва ли не в такой же мерс, как символизация. Не случайно мифологизирующая тенденция набирает наибольшую силу и серьезность в той же точке, что и символизирующая: и та и другая достигают кульминации именно в сне Татьяны.

Если за пределами "чудного" сна доминирует традиционная "классическая" ориентация на античные мифологемы," а в их авторской поэтической интерпретации момент литературной условности сохраняет перевес над признаками "некнижного, жизненного отношения" к мифу (С. Аверинцев), то в поэтике "чудного" сна, напротив, именно последнее получает заметное преобладание. Читатель обнаруживает здесь смешение разных мифологических традиций, свободное объединение их с литературными мотивами, яркие проявления индивидуального мифологизирования в их сцеплении и преобразовании, наконец, стремление создать с их помощью особую атмосферу, призванную выразить некую сверхэмпирическую истину. Словом, есть основание говорить о максимальном приближении к принципам романтического мифологизма, утверждавшимся в ту пору как на Западе, так и в России.

Разница, однако, состоит прежде всего в том, что у Пушкина мифологизация имеет явно вспомогательное значение, поддерживая собственно-поэтическую символизирующую тенденцию. Мифологизация способствует необходимо важному для художественной символики прорыву к "мировой целокупности", погружению частных явлений "в стихию первоначал бытия", не приводя., в то же время, к абсолютному (т. е. собственно-мифологическому) отождествлению различных его сфер, так же как и к характерному для мифов совпадению образа и смысла. Возможности выхода за пределы вспомогательной роли, в сущности, исключены: мифологизирующая тенденция намечена у Пушкина столь же тонко, сколь и осторожно, — главным образом в форме намеков, приглушенных, семантически осложненных, опосредованных иронической дистанцией.

В мире "чудного" сна мифологизирующая тенденция почти растворяется в мощном напряжении символизации.

Последняя в полной мере проявляет здесь своеобразие своей природы. Рождаются образы, смысл которых ускользает за пределы непосредственно изображаемого и не поддается рациональной расшифровке. Тяготение к иносказанию тут изначально (оно задано уже предшествующими напоминаниями о "Светлане"). Любой существенный мотив, едва ли ни каждая деталь в каком-то ракурсе предстает знаком, указывающим вместе с другими на что-то иномерное, скрытое за реальностями текста, неисчерпаемое, не равное любому воплощению. И в то же время все непосредственно изображаемое наделено здесь независимым от "иносказательных сверхсмыслов" (термин Л. Е. Максимова) художественным бытием. Оно достаточно прочно и самоценно, чтобы не позволить образу превратиться в "чистый" знак чего-то запредельного.

Следует также подчеркнуть, что в конечном счете символизирующая тенденция не охватывает своим воздействием весь художественный мир "Онегина". Проекция символических значений "чудного" сна на более или менее отдаленные от него фабульные звенья явно ограничена своей факультативностью. Оттенок необязательности осложняет также и самые близкие связи такого рода. Лаже возможность "мистериальиого" истолкования гибели Ленского оставляет место для других объяснений. Зловещее совпадение сна с реальным ходом событий достаточно знаменательно и обладает мощной силой поэтического внушения. И все же отсутствие прямых, безусловно ответственных, подтверждений провиденциальной мотивировки не менее весомо. Смерть Ленского может быть воспринята и как нелепая случайность — это вполне реальный план объяснения и оценки изображаемого. Этот план наделен вполне самостоятельным и самоценным драматическим потенциалом. Он может стать основой целостного и законченного представления, способного охватить своей логикой все воссозданные в романе человеческие судьбы (вспомним Белинского, писавшего о "поэме несбывающихся надежд, не достигающих стремлений"). Закон подобных сцеплений действует в "Онегине" неуклонно: напряжение символизирующей тенденции может усиливаться или ослабевать, но выход в иные планы восприятия, объяснения, оценки открыт у Пушкина всегда.

Не трудно обнаружить и другие факторы, которые ограничивают и уравновешивают проникающее действие символизации.

Ироническая шутливость, почти неизменно сопутствующая символизации, столько же умеряет, сколько и обеспечивает ее свободу и силу

Ограничено и воздействие поддерживающих ее начал. Мифологизация в ''Онегине" фрагментарна: охватывая одни фабульные ситуации и внефабульные мотивы, она не затрагивает (во всяком случае, непосредственно) многие другие, не менее важные. Все это, естественно, приводит к тому, что а пушкинском романе символический смысл оказывается отодвинутым на второй план, составляя в мире "Онегина" всегда отчасти потенциальную и потому подтекстовую реальность. Возможность символической интерпретации присутствует здесь, не посягая на свободу читательского восприятия, — как право, которым читатель волен и не воспользоваться. Но в то же время— как увлекательная перспектива углубленного понимания изображаемого, бесконечно обогащающая его непосредственно данное содержание.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: