История — один из важнейших источников поэзии Хлебникова

  

Его историческое сознание очень своеобразно, и здесь многое подсказано тем же русским опытом многонациональной культуры. Тот же Фарнгаген говорил о том, что для Пушкина этническое и бытовое разнообразие России было средством проникнуть в прошлое и обнять одним взглядом жизнь человечества на разных его исторических ступенях. Ведь Россия являла собой не только зрелище различных национальных культур, но также и культур, из которых каждая лежала в другой стадии общеисторического развития: «Европа и Азия, дикость и утонченность, древность и современность». Для Хлебникова, постоянно перелистывавшего живую книгу народов России, чем-то наглядным был и глубокий исторический примитив, и патриархальность, и русское средневековье, и время царя Алексея. Он постоянно перебрасывался от крайней современности, с ее могучей технической цивилизацией, к веку каменных баб, к древнему сознанию и к древним обычаям.

Многонациональная Россия была также многоукладной; русский поэт мог на территории своей родины еще живыми застать очень древние формы общественной жизни и тут же рядом формы очень подаинутые исторически, полный и окончательный европеизмдлебников постоянно совершает в своей поэзии переходы от одного исторического уклада к другому, и это его путешествие сквозь историю имеет характер чрезвычайно непринужденный; часто для Хлебникова очутиться где-то на два-три столетия раньше современности—это почти как через улицу перейти и повернуть за угол. Прошлое у Хлебникова полно необыкновенной бытовой близости, той простоты и знакомости, которые свойственны историческим изображениям Вальтера Скотта, Пушкина или Льва Толстого. В то же время здесь есть налет чудесности и тайны: углубиться в прошлое народа, страны, мира — это значит стать ближе к сущности вещей, выведать истины, прикрытые современным днем, недоступные современному обыденному глазу. В замечательной повести «Есир» особенно ощутимо это чисто хлеб-никовское соединение бытовой обыкновенности с мечтательностью, с «магией» романтической поэзии. Описан старинный русский город времен Разина, и здесь даны простые натуральные подробности, какие могли бы найтись в любом описании русского уезда или губернии из литературы XIX века. Но подробности эти тронуты глубоким лирическим значением, сквозь них проглядывает большой мир старинной России, с ее заморскими связями, с ее уклонами и к Западу, и к Востоку, с ее знанием Индии — «далекой Индии чудес».

Вот вступительное описание древнерусского жилища, печально-обыкновенного, почти как если бы это был провинциальный пейзаж Гоголя или Некрасова: «Старик-помор встретил их на пороге своей землянки, обнесенной забором из соломы и грязи. Так, спасаясь от зноя, пожаров, жили русские того времени» («Есир»; 4, 89). А в землянке этой, в красном углу, усажен гость-индус, рассказывающий недавно привезенные новости из Индии своему русскому хозяину. Русская старина у Хлебникова —это обыденность Некрасова или Чехова, но и это ориентальная, фольклорная опера Римского-Корсакова, все пронизывающая в конце концов.

Самое глубокое основание исторического стиля Хлебникова в народности всего миропонимания этого поэта. История умирает для одиночек, потому что у них самих век короток, они не способны соотнести себя с вещами долговечными. Для народа история не есть абстракция, народ одних лет с собственной историей, у коллектива тот объем исторической памяти, которого нет у отдельного человека, пришедшего ненадолго и узнавшего немногое. Хлебников смотрел на вещи глазами народа и нации, он мыслил живыми населенными территориями, огромными протяжениями времени и пространства. Поэтому прошлое было для него простейшей реальностью, находилось на расстоянии протянутой руки. В поэмах Хлебникова постоянно всплывают давние имена, и они не нарушают хода стихов, очень часто отнюдь не исторических по своей теме,— будь то имена боярина Кучки, связанного с основанием Москвы, Артемия Петровича Волынского, астраханского губернатора и вождя русской партии против Бирона — чужанина-временщика, захватившего на недолгие годы власть над Россией, или Ломоносова и Лобачевского.

Знакомость и простота, с какой Хлебников трактует прошлое, происходит от той же народной точки зрения: история — дело народа, его порождение, и народу подобает обходиться запросто со своим же созданием.

Направление исторических интересов Хлебникова традиционное как для русских художников, так и для русских ученых-историков. В истории Хлебникову нужен народ на свободе — либо народ, еще не приписанный к душевладельцу и не управляемый из петербургских канцелярий, либо народ, хотя уже ставший подъяремным, но возмущенный и гневный,— народ Смуты, Разина и пугачевщины. Хлебникова манила древность и даже прадревность, но он там видел прежде всего народную незакрепощенность, вольное и бурное язычество, праздник здоровья, откровенную поэтическую жизнь, мир песни и мифа. Древнее у Хлебникова — самое молодое, в этом отличие Хлебникова от его современников символистов, у которых прошлое почти всегда изображалось как старость мира, как свидетельство того, что человечество прожило очень много и зажилось, быть может. Стоит сравнить варяжскую Русь на картинах Рериха, сумрачную и меланхолическую, с тем грубоватым и мужественным оживлением, которым полны старославянские стихи Хлебникова, где князь Святослав с его походами и кличем «иду на вы» — один из наиболее укоренившихся героев. В древностях Хлебников находит зачаток того, что еще возникнет, того, что долгими временами впоследствии глохло в истории, но чему еще только предстоит полная будущность. Октябрьскую революцию Хлебников отметил поэмой «Ладомир», где у Хлебникова свиты в одно древнейшая традиция народной воли и народного труда и небывалое новое дело в истории, возглавленное Лениным.

Прозвание «архаиста», данное Хлебникову, величайшее недоразумение. Хлебников с полным правом называл себя «будетлянином»; прошлое, которое он восстанавливал, было дорого ему лишь как прообраз будущего, прошлое — это мир конкретный и живой, но он мал и слаб сравнительно с тем, что из него разовьется. Историзм Хлебникова — это и проникновение в прошлое, и в то же время это способность не оставаться у него в плену. Хлебников старину любит и помнит, но он свободен в отношениях к ней, в нем нет ничего от антиквара, стилизатора. Его постоянно можно упрекать в погрешностях против архаического стиля, он его нигде не выдерживает и не хочет выдерживать: древнее, представленное до последней мелочи в своей законченности, уже больше нас не касается, мы можем чтить его, но оно отныне существует для себя, а не для нас. Многие художники, когда они овладевали внутренней тайной старых камней, становились около них пожизненными сторожами и фанатиками их — на Западе это была обычная судьба художников-историков. Хлебников обращался с древностью, как с живым, порой с бесцеремонностью, которую терпит только живое. В нашей Тавриде люди ставят ведро под трубку, из которой течет вода, проведенная сюда еще генуэзской системой водоснабжения, налаженной итальянцами Ренессанса, современниками Отелло и Дездемоны, генуэзцами, когда-то осевшими в Крыму по торговым своим надобностям. С этими ведрами направляются в свои дома отнюдь не оперные или трагические актеры, а заурядные колхозники и колхозницы. Отношение к прошлому у Хлебникова совершенно самостоятельное — любовь, но без суеверия, живая любовь, не исключающая житейское.

Оригинальность Хлебникова в том, что он умел быть и историком, и крайним современником, соединять «Слово о полку Игореве», Куликовскую битву и Разина с насущными интересами современной России, изучал миф, но был увлечен и фантазиями Уэллса, основанными на современной науке и технике, углублялся в древние книги, но был осмысленным гражданином Советской России, всеми силами своими отдавшимся жизни, которая творилась в обновленной стране. Автор поэмы о каменном веке, он был также автором утопий о великих городах будущего, полных света, разумного труда, обстроенных домами из стекла, домами, которые будут сплошными окнами, с не таящимся человеком за ними, ведущим трезвую и чистую жизнь на виду у всех.

История ведет к самому сердцу поэзии Хлебникова, к ее тайне, общей у нее со всей русской литературой. Поэзия Хлебникова по внутреннему своему строю и стилю — эпична, как эпичны у нас Пушкин, Лев Толстой, Крылов, Гоголь, С. Аксаков, Некрасов, Гончаров, Островский.

Об эпосе в точном смысле у Хлебникова говорить нельзя:его поэмы очень часто поэмы без событий и всегда поэмы без законченных и описанных человеческих фигур. Там, где налицо события, Хлебников предпочитает скорее драматическое изложение для них, чем эпическое,— таковы почти все поэмы, посвященные революции. Но созерцание Хлебникова и лиризм его по существу своему эпичны — поэмы его чаще всего лирико-созерцательны, не былины и не повести, а раздумья, излияния, воспоминания с частичным рассказом по памяти и по поводу, отдаленно похожие по своему внутреннему устройству на древний, не былинный эпос «Слова»! В этих поэмах лирическое «я» — массовое, как в эпосе; тот мир, к которому направлены эти поэмы,— мир с эпической организацией.

Эпический мир — цельный мир, не ведающий искусственно самостоятельных частей. Народ, носитель жизни, содержащий в себе любую область человеческой деятельности, создает эту цельность. Одно из главных следствий народности нашей литературы состояло в тяготении всех классических по духу художников к эпичности, к непризнанию расколотости, всякого рода малых и маленьких миров, подменяющих один большой и общий мир. У Хлебникова все втягивается в народ, все охвачено народным словом — в сущности, все языковые реформы Хлебникова сводились к тому, чтобы сделать русские слова еще более русскими, чем они есть, и, следовательно, усвоить их народу, а совместно и все понятия и вещи, стоявшие за этими словами.

Краткий пересказ
Рейтинг
( Пока оценок нет )
Русский язык и литература/ автор статьи
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный Отличник