Литература в сознании Хлебникова

  

Слово в поэзии Хлебникова — эпическое слово, в нем есть широта, необозримость эпоса. Хлебников расторгает узкий круг словесных значений, создает в слове перспективу, старается поднять небо над ним. Для эпического впечатления Хлебникову не всегда нужна поэма, иной раз достаточно несколько строчек, освещенных большими ясными словами, сквозь которые видна громада мира, за которыми лежит бездна пространства, в пушкинской поэзии найденная когда-то Гоголем.

Преобразование слов почти всегда совершается у Хлебникова в сторону расширения смысла, очищения их от всего, что пристало к ним от прозаического быта. Так, в стихотворении «Мои походы» в контексте большой исторической картины, в эпизоде столкновения людей с космосом, в стихах, где изображается паническое отступление конницы, дошедшей до моря и убоявшейся его, введено слово «смета» в новом, неузнаваемом смысле его: «И моря страх, ему нет сметы...» Слово необычайно возвысилось, оно освобождено от своей связи с денежными суммами, от бухгалтерского и конторского приурочения и значит то, что оно может значить: всякий подсчет, всякое соображение, всякий охват умом даже вещей, не имеющих цифрового измерения, таких вещей, как «моря страх» — страх перед морем огромного множества людей, конных и оружных. В обычном применении слово «смета» кажется канцелярской латынью или эсперанто, оно почти забыто как русское слово. Знаменательно, что, преобразованное Хлебниковым, оно снова становится словом национальным и народным.

У Хлебникова даже в случайных двустрочиях есть нескончаемая пространственность, слова следуют за словами, не ограничивая друг друга, не усекая смысловой объем соседнего, но расширяя его,— слово отворяется как окно, становится сквозным, прозрачным, в него врывается белый свет, «всенародность», «всемирность».

    Очи Оки

    Блещут вдали,—

    (2, 285)

    Сказал однажды Хлебников, и в этом двустрочии целая русская поэма. Так открылись молодые глаза у старой реки, породнились слова далекие по своему предметному и лирическому значению, до того не знавшие друг друга. В глухом слове «Ока», из справочника, из учебника, Хлебников услышал возвышенное «око», услышал песенные «очи», разбудил в географическом понятии внутренний образ, высветлил слово, создал из него праздничный живой миф русской географии. Эти «очи» встречаем мы и в другом стихотворении Хлебникова:

Великая страна! Очи где — волны Оки.

    («Поэтические убеждения»; 5, 114)

Хлебников-стилист постоянно экспериментировал над собственными именами. Можно утверждать, что Хлебников был по-особому нетерпим к собственным именам как таковым, он стремился обобщить их, сделать их нарицательными. Он хотел отнять у них привилегию ничего не означать против самих себя, относиться к одному-един-ственному предмету. Собственное имя — слово слишком тесное, предмет без кругозора, слово — вещь, и поэтому Хлебникова, который требовал для слова пространства и воздуха, собственные имена беспокоили. Он ставил их в рифму для того, чтобы рифмующееся с ними слово взорвало их, расщепило частный смысл и плотно вошедший в него общий смысл; он создавал из собственных имен поэтические мифы, где уничтожалась односторонняя материальность имени, эта его связь с одним-единственным предметом. Рифмы и созвучия у Хлебникова, затрагивающие собственные имена, достаточно часты:

    За ним, за ним! Туда, где нем он!

    На тот зеленый луг, за Неман!

    («Война в мышеловке»; 2, 248)

    И еще к имени Неман:

    С серым пером на темени...

    Бились с рожденным на Немане.

    («От Грюнвальда...»; 2, 274)

    Или:

    Занялась ночная темень.

    Это нам пришел каюк,

    Это нам приходит неман.

    («Море»; 3, 190)

Встречаются такие сочетания-рифмы, как «...в Киеве... какие вы...», как «...круг лиц... Углич...». Всюду попытки если не разложить имя на смысловые величины, то все же вызвать в нем тень более свободного общего значения. О глазах девушки у Хлебникова сказано: «...они голубой Тихославль», и о городе из облаков на вечернем небе: «...синий Темнигов...» Чернигов потерял свое прикрепление к географической карте, он стал городом небесной черноты, свободно-лирическим понятием, тоже и Тихославль, но в обоих этих хлебниковских образах сохранилась легкая национальная колоритность, материя места и времени не до конца улетучилась в них. Обобщенная материальность, окруженность слова пространством, дальний вид, который открывается из слова,— таков стиль Хлебникова, эпического художника, воспитанного масштабами страны, составляющей одну шестую часть света.

Если же чем и дорого ему собственное имя, то своим сопротивлением, теми усилиями, которые требуются, чтобы прорубить сквозь него окно, открывающее простор перед нами.

Есть еще одна область, где сказывается Хлебников с его эпическим «я», с тем его мерилом эпоса, которое он вольно и невольно применяет везде и повсюду,— юмор. Хлебников — автор многочисленных летучих вещиц, «опытов изящного», стихов почти альбомного характера, почти мадригалов, есть у него даже опыты в антологическом роде. Здесь Хлебников по характеру своей поэзии гораздо ближе к старой плеяде русских поэтов между Державиным и Пушкиным, чем к таким поэтам легких пьес, как современники его Кузмин и Северянин. Уже на примере Державина мы видим, какими особенными путями вырабатывалась в России эта малая поэзия, изящная и нежная, поэзия светлой минуты, летучего слова, обращенного к женщине, доброжелательных преувеличений, заведомо дружеских похвал. Державину эта поэзия не слишком давалась: чересчур очевидно ее происхождение, видна могучая рука поэта, не привыкшая к предметам хрупким. Пушкинская плеяда вполне овладела этой областью, но у русских поэтов и в изящном жанре не наблюдается излишней изнеженности, изящное у них — одно из проявлений силы. У Державина сила односторонняя; у Пушкина, у Баратынского сила знает себя и соразмеряет себя с поставленной перед нею целью. Именно в этих добровольных соразмерности и сдержанности заключается изящество.

Хлебников тоже поэт руки сильной и умелой, и когда он занят работой мелкой и тонкой, то видно, что его полное призвание отнюдь не исчерпывается ею. К такой работе у Хлебникова почти всегда примешивается авторский юмор. Юмор Хлебникова — явление столь же единственное и своеобразное, как юмор Маяковского. Это юмор Гулливера из книги, где рассказано о путешествии Гулливера в Лилипутию. Как дамы Лилипутии разъезжали в игрушечных каретах по обеденному столу Гулливера, так перед громоздким эпическим поэтом Хлебниковым персонажи менее чем карманного формата из шуточных его поэм и стихотворений щебечут и носятся, выговаривая строчки, в которых подчас можно узнать даже Кузмина или Северянина, галантных лириков того десятилетия,— это, например, интонация богини любви в шуточной поэме Хлебникова «Венера и шаман». В «Снежимочке», рождественской сказке, Хлебников тоже верен обычным масштабам своего юмора. «Снежимочка» — вариант «Снегурочки» Островского и Римского-Корсакова. Но у тех Снегурочка погибла от ярого солнца, от весеннего бога Ярилы. У Хлебникова же пришел городовой, увидел неприличие, Снежимочку, окруженную толпой народа, засвистел в свисток и увел Снежимочку в участок. Городовой, таким образом, у Хлебникова пародия на стихи «замерные» и «безмерные», прямой наместник солнца и солнечных божеств; сатира и космос по-своему скрещиваются. Кстати, об имени Снежимочка. Хлебников искал имени более нежного, чем Снегурочка, и нашел. Снежимочка — снежинка, снежиночка, подстановкой одного звука превращенная в имя собственное.

Пластика у Хлебникова имеет глубокую основу в эпичности его стиля. Пластический стиль многих современников Хлебникова был явлением формальным, без достаточного оправдания изнутри, тогда как у Хлебникова пластика состоит почти в таком же родстве с эпосом, как это было у древних, у которых Гомер и изваянные тела богов и героев дополняли друг друга. Пластический стиль подсказан Хлебникову его поэтической темой — России, родной страны. Он служил тому, чтобы передать крупный характер русской жизни, мощь ее внутреннего движения, калибр русских исторических событий и русских исторических фигур, реалистический склад народной психологии — земной, «глиняной», «каменной», силу народных мышц и победность народных усилий. Эпическое начало выражает у Хлебникова экстенсивность национальной жизни, ее необозримую широту. Пластика выражает элемент интенсивный, как бы внутреннюю уплотненность этой жизни, сгущенность ее энергии и обреченность всего, что сопротивляется напору ее. В то же время пластика обобщает, она не допускает выпадающих подробностей, даже случайный образ проникается общим выражением: русский быт в изображении Хлебникова, каким бы бедным и заурядным он ни казался по виду своему, всегда является в своей глубине носителем народно-исторической энергии, принадлежит к целому народной жизни, что и возвышает его значительность.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: