Новелла «Мазеса да Винчи»

  

Замечательна новелла «Мазеса да Винчи». В сущности, набросок о том, как проводит день феодосийский заброшенный художник, некий Мазес, караим или еврей, мечтающий «купить белые туфли на резиновой подошве, полученные в Центросоюзе»,— литературный материал Семена Юшкевича как будто.

Только этот Мазес окрестил себя «Мазеса да Винчи» — и это имя, родное знаменитому Леонардо, стало хозяйничать в новелле как центральное светило. Сравнения, ассоциации, заимствованные из Италии и Ренессанса, «несообразно» полегли рядом, легли налетом на утлый инвентарь Мазесова караимско-еврейского быта.

«Кому неведом корабельный хаос мастерской славного Леонардо? Предметы кружились вихрем в трех измерениях гениальной рабочей комнаты; голуби, проникая в слуховое окно, пачкали пометом драгоценную парчу, и в вещей слепоте мастер натыкался на скромные предметы быта времени Возрождения. Мазеса унаследовал от невольного своего восприемника плодотворное буйство трех измерений, и спальня его уподоблялась плывущему ренессансно-му кораблю».

В дальнейшем осуществляется «ложный подход» к комнате Мазесы; она рассматривается как какая-нибудь «историческая комната» в Детском, как музейный памятник, где точно определяется происхождение и историческая принадлежность каждой вещи:

«Лестница, занесенная в комнату упрямой прихотью Мазесы, приставлена была к антресолям, где среди прочего инвентаря выделялась арматура тяжелых бронзовых ламп, во времена деда Мазесы висевшая в караимской молельне. Из кратера фарфоровой чернильницы с грустными синагогальными львами торчали бородатые расщепленные, много лет не знавшие чернил перья. На полке, под бархатной занавеской, библиотека: испанская библия, словарь Макарова, «Соборяне» Лескова, энтомология Фабра и путеводитель Бедекера по Парижу».

При таких декорациях историческая экзотика заражает и самый образ Мазеса да Винчи: когда сообщается его туалет — «белые брюки-теннис, бетховенская рубашка и спортивный пояс»,— в «бетховенскую рубашку» вкрадывается подлинный, буквальный смысл.

Если б проза Мандельштама вся держалась на речевой игре, мы б не уделяли ей столько внимания. Ну что ж, собственный наш русский Жироду, и только. Мало ли их, поводырей обезьяны слова, в чью протянутую лапку кладут свою копейку захудалые эстеты без галош и без часов. Осталось бы социологически отыскать Мандельштаму «помещение», и статье был бы конец.

«Игрок» — значит, из прежних, до 17-го года эстетствовавших писателей-интеллигентов, кто от усохшей мистики символизма пересел к блюду беспардонной литературной игры. Характер ассоциаций определил бы духовное имущество интеллигента: ассоциации культурно-исторические, от Ренессанса до Бетховена и Шуберта, до Гоголя и Достоевского включительно, словом, полный курс наук историко-филологического факультета. Эстетствующий разночинец, навьюченный филологическим богатством буржуазии. Точка. Да еще вдобавок норовящий указанные богатства сбывать на станциях СССР, на всех местах, где можно разгружаться. Пожалуй, такая характеристика останется для Мандельштама правильной до конца, но дальнейший анализ покажет в этом разночинце, по мезальянсу родственном пышной культуре былых правительствующих классов, писателя нужного и во многом «примерного» для текущей советской литературы.

Тот мир символов, из которых Мандельштам берет материал для своих «несообразных», игровых сопоставлений,— это мир исторический, мир культурного предания — черта, давно за Мандельштамом замеченная и очень легко сующаяся во внимание. Второй член метафоры, сравнения, «то, с чем сопоставляется», всегда свидетельствует «мировоззрение» автора, свидетельствует способ и уклон восприятия. И вот Мандельштам «воспринимает» культурой и историей», отсюда, из этих мест «культуры и истории», он мыслит, отсюда отправляется мандельштамовская речь.

Литературный прием может быть повернут вместо «игрового» — «философским» концом.

Мандельштам свое стилистическое пристрастие к символике культуры обращает в своеобразную философию, придающую его описаниям актуальный смысл.

Из главы о Тенишевском училище:

«Вот краткая портретная галерея моего класса: Ванюша Корсаков, по прозванию котлета, рыхлый земец, прическа под скобку, русская рубашечка с шелковым поясом, семейная земская традиция. (Петрункевич, Роди-чев.) Варац,— семья дружит с Стасюлевичем («Вестник Европы»), страстный минералог, нем как рыба, говорит только о кварцах и слюде. Леонид Зарубин — крупная углепромышленность Донецкого бассейна; сначала динамо-машины и аккумуляторы; потом — только Вагнер. Пржесецкий — из бедной шляхты, специалист по плевкам. Первый ученик Слободзинский — человек из сожженной Гоголем второй части «Мертвых душ», положительный тип русского интеллигента, умеренный мистик, правдолюбец, хороший математик и начетчик по Достоевскому; потом заведывал радиостанцией. Надеждин — разночинец: кислый запах квартиры маленького чиновника, веселье и беспечность, потому что нечего терять.

Список, сразу определяющий мандельштамовский портретный метод: уловление «культурного» и временами социального стиля личности.

Мандельштам воспитан на тех историках культуры, которые с дерзостью и риском подчас вмышляли в малейший штрих личной жизни грандиозные подробности общего стиля культурной эпохи, которые, портретируя, надвигали исторический фон на модель, клали фоновые детали буквально ей на плечи.

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: