Поэзия Толстого есть голос молодой России

  

Его поэзия была для своего времени явлением настолько оригинальным, настолько необычным, что читатели тех годов, встречаясь с ней впервые, никак не хотели признать ее за самобытный продукт русской жизни и думали, что она — песнь с чужого иноземного голоса. А между тем в стихах Толстого звучал лишь общечеловеческий голос/ «Я не принадлежу ни к какой стране, — говорил поэт в одном интимном письме, — и вместе с тем я принадлежу всем странам зараз. Моя плоть — русская, славянская, но душа моя— только человеческая». И это-то общечеловеческое современники в нем недостаточно оценили и как бы не хотели понять, что в то общее, о чем говорил Толстой, входило и то частное, чем они так дорожили. Они ожидали найти в Толстом поэта «современного» (каким он и был в своем смысле) и стали искать в его творчестве подтверждения своих симпатий и антипатий, но взгляды и вкусы поэта не совпали с их требованиями. В поэзии Толстого не оказалось в достаточной доле того аналитически трезвого отношения в окружающей действительности, к которому стремились тогдашние реалисты.

В ней не было и того субъективного отчуждения от переживаемой минуты, которым тогда щеголяли творцы разных незлобивых песен. В нашем художнике обе эти тенденции сочетались в объединяющем их романтическом символизме. ...Первое, чем поражает поэзия Толстого, это ее повышенное религиозное христианское настроение, столь необычное в эпоху торжества нашего реализма. В этом постоянном стремлении простирать свой поэтический взгляд на жизнь за ее земные пределы Толстой был верен романтическому исповеданию XIX века, которое обязывало своих адептов согласовать свое вдохновение с живой верой в Высшее Существо.

Особое и возвышенное место уделено в этом миросозерцании чувству любви. У поэта была, кажется, целая философская система в голове, и в этой системе учение о любви являлось центральным догматом. Божество, любовь, красота и свобода сплетались единою неразрывною связью. Система эта не изложена поэтом полностью, да, вероятно, и не могла быть изложена в стихах; от нее уцелели только некоторые отрывки в форме любовных лирических песен. Странное впечатление производят эти любовные песни Толстого; в них звучит несомненно живое, искреннее и пережитое чувство, но всегда такая песнь пропета как бы несколькими октавами выше и оторвана от земли. По меткому выражению одного критика (П. Перцова), любовь Толстого — любовь к «возлюбленной о Господе».

Действительно, все земные звуки любви поэта в конце концов сливаются в хорале, в котором природа и человек славят Бога... Он стоял на своей независимой вышке, наблюдая борьбу современных ему общественных сил и стараясь закрепить ее смысл в каком-нибудь общем поэтическом образе. И он нашел этот образ: это была наша старая Русь, и преимущественно Русь Киевская. Ее пожелал поэт сделать истолковательницей нового времени; ее обликом постарался он символически пояснить все свои самые современные мысли об истинном призвании новой России.

Он совершил великое поэтическое насилие над стариной, но зато верно угадал смысл настоящего. Сущность общественной борьбы его времени была им уловлена не в ее пылу и крайностях, но в самом ее зерне; и в архаических образах выразил поэт тот гуманный идеал, к осуществлению которого должны были привести тогдашние споры, если бы случайности и страсти его не исказили и не отодвинули на долгое время его торжества. Поэзия Толстого есть голос молодой России, каковой ее себе рисовал не молодой человек, не страстный, не увлеченный борьбой, но гуманный и либеральный. И.

Бунин Сами создатели Пруткова признавали, что «он в большей части своих афоризмов или говорит с важностью «казенные» пошлости, или вламывается с усилием в открытые двери», что, в его «Плодах раздумья» — «самоуверенность, самодовольство и умственная ограниченность». Вот оно как. Бог с ним, с журналистом отошедшей эпохи, но и сегодня то и дело встречаешь цитированное опять же всерьез, как вескую мудрость: «Никто не обнимет необъятного». Или: «Смотри в корень!» Иногда, являя осведомленность, добавляет: «Как сказал Прутков...» — то есть прислоняется к авторитету. Почему это делаем Мы— Понятно.

Авторитеты, которых мы цитируем, переборчивы (вчера — Ленин, сегодня — Бердяев, и всегда — Прутков), раздвигать тесный круг поставщиков руководящих сентенций нам неохота и лень. Но вот как у тех, кто придумал Козьму, этот поистине феномен русской культуры, — да что там, и русской общественной мысли! — как у них родился такой живой персонаж, что зажил отдельно от авторов? Это — если и не загадка, то чудо.

Краткий пересказ
Рейтинг
( Пока оценок нет )
Русский язык и литература/ автор статьи
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный Отличник