Последние годы жизни Диккенса

  

В последние годы жизни чтения поглощали почти всю его энергию, интересы, время, но с ними был связан один важный аспект его отношения к общественным событиям того времени, и об этом нужно сказать здесь, поскольку это тесно связано с замыслом его последнего, неоконченного романа.

Хотя большую половину последнего десятилетия Диккенс провел в ярком свете газовых огней театральных рамп и публичных залов, в каком-то смысле его жизнь в эти годы была более сокровенной, личной, нежели в сороковые и пятидесятые годы с их речами, благотворительностью и периодическим вмешательством в общественную жизнь. Этот личный тон мы различаем в его последнем романе, в «Тайне Эдвина Друда», где широкие социальные полотна, характерные для его творчества почти с самого начала и особенно с «Мартина Чеззлвита», вдруг сжимаются до изображения круга людей свободных профессий в кафедральном городишке; однако в «Тайне Эдвина Друда» явственнее, чем прежде, проступает проблема злого в человеке и обществе. Существенно влияя на его мировосприятие — сдерживая его оптимизм и человеколюбие, смущая веру в христианский гуманизм, — зло неразрывно связывалось в его представлении с насилием. Некоторые причины этого я приведу ниже. Да мы уже видели, в какой ужас повергали Диккенса общественные беспорядки и какую брезгливость вызывало у него зрелище раскованных, диких страстей.

В сфере общественной жизни его равно раздражали и отталкивали политические сборища, артистическая богема и моральная распущенность, бродяги, хулиганы, смутьяны, отшельники, игроки на скачках.

В последние десять лет жизни стремление к общественному порядку сделалось у него особенно сильным. Шестидесятые годы прошлого века едва ли могут показаться нам временем, когда все было дозволено, и, с нашей сегодняшней точки зрения, мы никак не признаем, что отличительной чертой той эпохи была утрата Британией могущества и влияния. Однако Диккенсу (подобно многим скромным и законопослушным сегодняшним потомкам скромного и законопослушного класса мелкой буржуазии) казалось, что мир рушится. Многие очерки, написанные в его журнале «Круглый год», прямо направлены против роста насилия и хулиганства. В 1861 году он выступает против бродяг, вскоре после этого разражается в «Земле Тома Тиддлера» негодованием против скверны, в которую обратил свою жизнь богатый отшельник.

В 1865 году губернатор Эйр жестоко подавил восстание на Ямайке. Некоторые интеллигенты-либералы, вроде Милля и Герберта Спенсера, возмутились действиями губернатора. Другие — Карлейль, Рескин, Теннисон — выступили в его защиту. К ним примкнул и Диккенс. Его выступление в пользу твердой власти обычно извиняют преклонением перед Карлейлем. Но в письме к Сэржа от 30 ноября 1865 года он недвусмысленно указывает на две причины, побудившие его выступить с поддержкой крутых действий губернатора: неприязнь к миссионерским заботам о неграх, когда в Англии простой народ погряз в нужде, и беспокойство, что английское правительство не способно управлять страной.

Не удивительно поэтому, что единственный общественный деятель в «Эдвине Друде» — мистер Сластигрох, которого Диккенс язвительно третирует за деспотическое навязывание гуманных реформаторских взглядов инакомыслящим согражданам; а осаживает этого не в меру шумного друга реформ каноник Криспаркл, любитель бокса, плаванья и классических авторов, приятный во всех отношениях холостой священнослужитель; он со всей твердостью придерживается терпимого и светлого взгляда на жизнь, но не кричит об этом на всех перекрестках и никому его не навязывает.

Политическое кредо Диккенса не менялось, хотя время от времени находились люди, утверждавшие обратное. Выступая в Бирмингеме в 1869 году, Диккенс сказал: «Моя вера в людей, которые правят, в общем, ничтожна; моя вера в народ, которым правят, в общем, беспредельна». Оба слова — «людей» и «народ» — были напечатаны со строчной буквы, что дало многим повод обвинить писателя в отречении от демократии. Диккенс незамедлительно отвечал, что его убеждения не переменились: он не верит в правителей Англии, но верит в Народ.

И все же, я полагаю, у этого либерализма всегда были четко очерченные границы. Сколько бы ни провозглашал Диккенс независимость своих взглядов, определенные группы людей, «не вписывавшиеся» в общество, с трудом могли рассчитывать на его благосклонность. Он не разделял крайних предрассудков. Можно с полной уверенностью утверждать, что, например, расистом в нашем понимании он, конечно, не был. В «Нашем общем друге» он с примерной объективностью показал добропорядочного правоверного еврея Райя, поскольку покупательница его Тэвисток-хаус миссис Дэвис, еврейка, призналась ему, что из-за Фейгина еврейская община считает Диккенса заклятым врагом их нации. Но, даже ужаснувшись этому обвинению, он совершенно искренне удивлялся честности Дэвисов в вопросах, связанных с покупкой дома. Так же обстояло дело и с неграми: «...бесспорный факт, что, когда несколько цветных собираются вместе, от них исходит запах, не очень радующий обоняние, и я был вынужден поспешно отступить из их опочивальни. Я глубоко убежден, что в этой стране (США) они скоро полностью вымрут. Когда посмотришь на них, то представляется абсурдной сама мысль о том, что они удержатся рядом с неутомимым, умным, энергичным и просто сильным народом».

В числе дурацких обывательских толков, отравивших жизнь несчастного Невила Ландлеса после исчезновения Эдвина Друда, была и сплетня о том, что до приезда в Англию по его приказанию где-то засекли до смерти каких-то «туземцев», о которых в Клойстергэме знали только, что все они черные, все очень добродушные, себя всегда называют «мой», а прочих людей «масса» или «мисси».

Предрассудки его класса умирали в нем медленно, как, впрочем, и тешившее его самообольщение. В апреле 1869 года он отвечает на чей-то вопрос: «Хочу вас уведомить, что, кроме доброго имени отца, других украшений на моем гербе не было, как не было и простертого льва с мальтийским крестом в правой лапе. Я никогда не избирал себе девиза, будучи совершенно равнодушным к формальностям подобного рода». Но это высокомерие все же безобиднее, чем его гражданские предрассудки. Ибо все, что не укладывалось в его картину мира, тотчас пополняло список общественных пороков. Возможно, именно поэтому в его последнем, неоконченном романе делается упор на личные добродетели.

Краткий пересказ
Рейтинг
( Пока оценок нет )
Русский язык и литература/ автор статьи
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный Отличник