Сплав правды и сказки в прозе Пришвина

  

По странному стечению обстоятельств человек, большую часть своей жизни страдавший от непонимания и мечтавший о далеком будущем Друге-читателе, остается по сей день самым неизвестным и непрочитанным русским автором. В этих словах нет преувеличения. Другого писателя, с чьим литературным наследием мы незнакомы и наполовину, у нас просто нет. Когда-то его дневники не печатали из-за цензуры, потом из-за того, что не было денег. В самое последнее время дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки, но, Боже, как грустна наша Россия!  

Сплав реалистического и романтического видения, правды и сказки «бывалого» и «небывалого» определил специфику пришвинской прозы. Переменчивый лик природы уловлен и в повести о Костромской и Ярославской земле Неодетая весна, и в цикле лирико-философских миниатюр Лесная капель и примыкающей к нему поэме в прозе Фацелия (все 1940). Другая линия творчества Пришвина - автобиографический роман Кащеева цепь (1923-1954; опубл. в 1960) и примыкающая к нему повесть о творчестве Журавлиная родина (1929). В этих произведениях духовные искания героя раскрываются на фоне реальных исторических событий в России 20 в., запечатленных критически и трезво. Точность наблюдения художника и натуралиста, напряженность ищущей мысли, высокое нравственное чувство, свежий, образный язык, питаемый соками народной речи, обусловили непреходящий интерес читателя к сочинениям Пришвина, среди которых заметное место занимают также сказка-быль Кладовая солнца (1945), сюжетно связанная с ней повесть-сказка Корабельная чаща (1954), роман-сказка Осударева дорога (опубл. в 1957). В годы Великой Отечественной войны написал Рассказы о ленинградских детях (1943) и Повесть нашего времени (1945, полностью опубл. в 1957).

Постоянная духовная работа Пришвина, путь писателя к внутренней свободе особенно подробно и ярко прослеживается в его богатых наблюдениями дневниках (Глаза земли, 1957; полностью опубл. в 1990-е годы), где, в частности, дана правдивая картина процесса «раскрестьянивания» России и сталинских репрессий, выражено гуманистическое стремление писателя утвердить «святость жизни» как высшую ценность. Проблема «собирания человека» ставится Пришвиным, которого во всей глубине только в конце 20 в. стал узнавать отечественный читатель, и в повести Мирская чаша (другое название Раб обезьяний, 1920; полностью опубл. в 1982), сопрягающей реформы Петра I и большевистские преобразования и рассматривающей последние как «новый крест» России и знак «тупика христианского мира».    

Его судьба, его личность и написанные им книги вызывали противоречивые оценки - от восхищения до полного неприятия. О нем писал Бахтин, его высоко ставили Казаков, Виктор Боков, очень ценил его Кожинов, говоривший о наступающем времени Пришвина. Резко отзывались о нем Платонов, Соколов-Микитов, Твардовский.  Недооцененный за редким исключением своими современниками, он верил и рассчитывал на понимание и любовь потомков, которые будут жить в ином, просветленном и преображенном мире, и не столь велика его личная вина, что история России пошла путем, не совпавшим с его предвидением, и птиц распугали все-таки зря.  А читателей у него очень много. Выходят и моментально раскупаются его книги, его помнят в родном Ельце, где в эти дни проходит научная конференция, посвященная его творчеству, в Тюмени, где он учился, в Карелии, по которой путешествовал, и не зарастает тропа к его дому в Дунине, где он жил последние годы.     

Краткий пересказ
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: